Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Душа

Благое и благородное, то, что зовется человеческим

После того, как я начала, совершенно случайно, читать произведения Т.Манна, в моей речи все чаще стали появляться слова «человек», «человечность», «человеческий». И пожалуй, это были первые и пока последние книги, действительно с ног на голову перевернувшие многие мои прежние представления. И вот, со временем, понятие человечности, именно в этом, Мановском представлении, стало основополагающим для меня, главным, так сказать смысловым. Не буду возвращаться к «Волшебной горе» и прекрасному человеческому царству, скажу о том новом, что привнес в мое человеческое, очередной роман – «Доктор Фаустус».

* * *
«Но первейшим и решающим моим оправданием, если не перед людьми, так перед богом, было и осталось то, что я любил его – с ужасом и нежностью, с состраданием и беззаветным восторгом, при этом, нимало не заботясь о том, отвечает ли он хоть сколько-нибудь на мою любовь. О нет, он не отвечал на нее».
На первый взгляд эти слова говорят не о человеколюбии, но просто о любви. Я попробую объяснить. Серенус любит своего друга, великого композитора, гения Адриана Леверкюна, всю жизнь, наслаждаясь этой любовью, спокойно ставя ее во главу всей своей жизни, бережно пронося ее сквозь отчаяние войны, с ее помощью принимая и понимая смысл своей судьбы. Эта любовь ничего не требует от своего объекта, ни взаимности, ни приятия, ни понимания, ни даже знания о себе – вообще ничего. Притом, эта нетребовательность – не является жертвенностью, отнюдь. Она проста и естественна. Та самая, человеческая любовь, не отношения, не дружба, но именно любовь, является личным делом человека, точкой его любования миром, точкой его благодарности богу, точкой, в которой зарождается источник смысла жизни. Она имеет отношение не к двум людям, а лишь к одному, к тому, кто любит, и второго в принципе не касается. Любовь к человеку, к другому, по определению другому существу, любовь-любование, любовь человеческая.

* * *
Собственно, о герое. О гении Адриане, продавшем душу, а точнее человеческую ее часть, дьяволу. Адриан делит любовь к чему или кому бы то ни было на животное тепло и заинтересованность. Ни то не другое ему неведомо. Первое, ни разу не коснувшееся его холодного сердца и не менее холодного тела, он с детства высмеивает и презирает. Второе, по мнению Адриана высшее благо и сильнейший из доступных человеку аффектов, не ведом ему, потому, что любая наука, любой предмет, даются юноше с удивительной легкостью, «старанию, усилию понять ни разу не дано было согреть его кровь и чувства».
Суть сделки с дьяволом проста. Адриан обретает второе, отрекаясь от первого. Заинтересованность, сопровождаемая гениальностью, выливается в несколько музыкальных произведений, делающих его имя бессмертным. За счастье быть заинтересованным, постигать и искать – Адриан платит физической болью. За гениальность, освобожденную от тепла, приземленной человечности, Адриан платит отсутствием любви. За бессмертие своего имени – он отдает душу. И это, последнее условие тем страшнее, что будущее проданной души Адриану нарочито, подчеркнуто не раскрывается. Его больной фантазии предоставляется неограниченное право в течение 24 лет представлять, каким будет его ад.
Сквозь всю книгу прозрачной, нежной ниточкой проскальзывает сравнения Адриана с Андерсеновской русалочкой. Она платит физической болью за счастье любить, быть человеком, обрести в конце концов бессмертную душу. Он платит болью за счастье не любить, не быть человеком, и душу потерять. И та и другая истории складываются не так, как должны. Русалочка не допускает в свое сердце эгоизм человеческого мира, и принц предпочитает другую. Адриан же допускает в свое сердце тепло, позволяя юноше, «голубоглазой посредственности», перейти в обращение с собой на дружеское «ты» (при том, это «ты», вряд ли несущее в себе некий подтекст, является кульминацией романа и вызывает в сердце читателя глубокое волнение). И со всей искренностью полюбив племянника, маленького эльфа, сошедшего со страниц книг. Оба возлюбленных платятся за слабость Адриана своими жизнями, а сделка остается в силе. Русалочка душу обрела, Адриан потеряет.
Одни из последних сознательных слов Адриана:
«Я понял, этого быть не должно. Благого и благородного, того, что зовется человеческим, хотя оно благо и благородно. Того, за что боролись люди, во имя чего штурмовали Бастилии и о чем, ликуя, возвещали лучшие умы, этого быть не должно. Оно будет отнято. Я его отниму»
Убив единственных двух людей, которых ему суждено было любить, Адриан отрекается от написания единственного «теплого» произведения, которое породил его гений. Но есть ли это возвращение к верности сделке, окончательное отречение от тепла? Нет, этот отказ не разочарование, а первый, последний и единственный человеческий шаг гения. Он убивает, и не вполне невольно, всех, кто наполняет его сердце теплом, и отказ от тепла – его сознательная жертва – жертва людям. Не богу и не дьяволу, людям.

Никакой надежды на божественное прощение у Адриана нет. Его расчетливый ум слишком холоден для того, чтобы подарить душе искренне раскаяние. Даже самая последняя его речь, кстати, речь к людям, полная страха, выглядит скорее мрачным победоносным восторгом, нежели раскаянием.
И тогда, вот тот самый до глубины поразивший меня момент, право бога прощать, берет на себя человек, старенькая хозяйка дома, комнату в котором снимал Адриан.
Человек, хрупкий, трогательный и всесильный, совершает то, что бессильно совершить все волшебное царство русалочки, бессмертное, в отличие от человека, царство – прощает предателя прощает не просто, но прощает, забирая право прощать у всесильных.

«Много он, бедный человек, говорил о милости Господней, уж не знаю, достанет ее или нет. А вот человеческого понятия, уж это я знаю, всегда, на все достанет!»
автобус

Бог людей

За две электрички туда-сюда на дачу, сквозь жаркие августовские поля, все белые от пуха, в который превратился – к осени – Иван-чай, я прочитала случайно попавшийся мне коротенький роман польского писателя Тадеуша Конвицкого «Малый апокалипсис». Единственное, о чем жалею, что он попался мне не осенью. Действие романа происходит поздним октябрем. И остается только представлять, как славно вышли бы со страниц образы, как слились бы с моим осенним городом, как вошли бы вместе с осенью в самую память, если бы в мире тоже был октябрь.

Печальная, охваченная осенью и страшным застоем, Варшава, рушиться на глазах: рушатся ее здания, сереют и мельчают похожие друг на друга люди, рушиться сама суть человека, смысл его жизни, человеческий мир. А точнее все это происходит в мыслях героя – пожилого писателя, в то утро, когда двое друзей его юности заявляют, что ему было бы неплохо сжечь себя возле дома культуры. Сегодня вечером.

Так и не осознав, станет ли это для него печальной шуткой или жуткой смертью во имя не вполне ясной цели, герой бродит по понурому осеннему городу, и даже не замечает, что в один-единственный день судьба посылает ему – чудеса – всех людей, которые были важны ему, и новых людей. Которым был важен он. До последнего не думает он о том, что произойдет вечером, оставляя решение случайной игре своей фантазии, главной правды этого века, в котором не осталось место строгим решениям. Мрачновато-серый быт, обычные для разочаровавшегося человека рассуждения. «Ты катастрофически путаешь мечты отчаявшихся людей с их повседневными поступками» - замечает одна русская барышня. И еле заметно для читателя, вся суть повествования изменяется. И вот глазами героя, мы видим уже иных людей, совсем разных, с их прекрасными мечтами – пронзительно печальный и добрый мир людей с их правдой, мир людей вовсе не отчаявшихся. Меняется и сам город, показывая себя во всех осенних красках – в последний – теперь это вдруг становится просто и ясно – день героя. Дождь, град, последняя предзимняя гроза, яркое и теплое солнце на закате, последние цветы на клумбах, последние листья и последние яблоки. И потом, когда совсем уже темнеет – первый снег. И через все это время над городом, тяжелым взглядом следит за героем старый дом культуры, и вот он уже, сквозь тьму, идет навстречу, разрезая тьму лучами прожекторов. Но и он изменился, из развалины увядающего режима, превратившись в жертвенный алтарь.

И подхваченный воображением, в окружении всех важных для героя людей, окружаемый снегопадом, обещающим притупить и успокоить боль, он идет на самосожжение. И последняя мысль его о боге. Но не том, боге, что сотворил мир за семь дней, а о том, которого люди творили, начали творить еще не будучи людьми и творили каждой каплей своей боли, каждой мечтой, каждой слезинкой – творили и теперь он существует, и каждый человек в глубине души понимает, что сотворил бога, а значит ничего ему не страшно. Еще чуть-чуть и через этого человеческого Бога навсегда изменятся люди, еще одна капелька страдания, может вот эта. И делая последний шаг на встречу своей смерти герой просит дать ему сил… просит Людей. Последнее слово героя и всего романа – «Люди».

Вот что понравилось мне. Понравилось, как из серой бытовухи, автор приходит к человеку, сотворившему бога, к человеку светлому и великому, к каждому человеку, к человеку. Не к звездам и высшим смыслам – этим не удивишь, нет, к мечтам не имеющих права на отчаяние людей, спрятанным, но тем не менее, существующим за их повседневными поступками.
ведьма, черная кошка

Набросок северной сказки

Мне всегда нравилось, что чуть не любое мероприятие, к которому приложили руку эсперантисты, непременно несет в себе встречу с людьми, обожающими свою культуру, свои языки и песни. Это может показаться странным, ведь согласно одному довольно массовому заблуждению эсперанто призван заменить собой все национальные языки. Но это, конечно, не так. Наоборот, эсперанто мог бы помочь сохранить свою языковую независимость даже самым крохотным, почти забытым в большом мире культурам. Помочь нам остаться разными. Но это теория, сегодня речь не о ней. А о том, как мне нравится сталкиваться с такими вот маленькими, еще совершенно живыми и самобытными культурами, видеть, как по-своему их представители воспринимают мир. Бесконечно интересно слушать тех, кем тебе никогда не удастся стать. Ведь, как говорил один ученый: «Люди на равнинах и в горах по-разному вдыхают и выдыхают воздух».
Так вот новый маленький, для меня почти сказочный мир, был мне подарен позавчера на пятом Московском фестивале языков. Фестиваль представлял собой два концерта - в начале, и в конце - и много маленьких семинаров о языках, которые можно было выбирать на свой вкус. Еще на первом выбранном мной прозвучала одна фраза древнеегипетского мудреца: «если хочешь узнать мудрость, о которой пока действительно ничего не знаешь, не спрашивай мудреца, спроси женщину, которая моет зерно». Эта фраза была началом дня, обещанием маленькой, но важной сказки. Если хочешь узнать страну, ее мир, ее сказку, не спрашивай ее историков и профессоров, спроси простого человека. Мудрого простого человека.

Мудрый простой человек



Так вот этим замечательным человеком оказалась приехавшая на фестиваль из Литвы женщина, родившаяся где-то далеко от современного мира, в небольшом городке у моря. Как без труда можно отличить горца от жителей равнин, так не похожи на нас и люди, родившиеся у моря, не похожи своей простотой, прямотой, безыскусной искренностью. И именно эта сказка о море, его людях и их языке была мне подарена в тот день.
Не могу обещать, что все это действительно рассказала замечательная латвийская женщина в национальном платье и платке на голове – ведь у моря всегда холодный ветер, может что-то нарисовало мне мое воображение. Речь шла о маленькой деревушке, где все люди рыбаки и пастухи, деревушке стоящей на мысе, с двух сторон овиваемом ветром, гонящем волны так, что на носу мыса они сталкиваются и с брызгами разбиваются друг о друга. Это холодное, северное море, безучастное и темное. Живя у моря век за веком, люди не забыли, зачем говорят и почему танцуют. Поют как живут и живут как поют. Слова о ветре похожи на шум ветра, а слова о воде похожи на шепот воды. А слова о холоде такие холодные, что и в теплом кабинете пробирает дрожь. Язык песенный, не лишенный тонов, это только люди равнин забыли, откуда в словах тона. А здесь у моря – это неотъемлемая часть жизни. Слово, что используют на корабле, непременно отразит, в тоне, качающую волну. А то слово, что кричит с берега ждущая любимого из моря, женщина, непременно летит тоном вверх. И танцы там – не просто чтоб кокетничать и хвастаться. Вот, например танец пастухов – топнуть посильнее, хлопнуть погромче, чтобы напугать свиней и заставить их идти куда надо. И водят хоровод – не как у нас, а вчетвером – правая ладонь на запястье правой руки друга и так – по кругу. Получается свастика – древний, как само море, символ солнца. А еще и в языке, и в песне, важно лишь самое первое слово, остальное ветер унесет и утопит в море, остальное лишь песок. Вот так говорят люди у моря, так и живут. Женщины и мужчины. А кто важнее у моря, женщина или мужчина, спрашивает кто-то. У моря таких вопросов не возникает. Одна женщина никогда не сделает то, что сделает мужчина, много же женщин – справятся. Так и мужчина не сделает того, что может женщина, много же мужчин – сделают. Все должно быть просто и ясно у моря, ведь все и всех ясно видно на белом приморском песке.
Вот такая вот картинка – сказка. И видится мне холодное море, маленькие почерневшие от времени лодки привязаны к старым деревянным столбам на берегу, черные волны накатываются на белый, северный песок, за песком снег, а в снегу маленькие дома с окошками, чуть согревающими ледяную морскую темноту. А в домике сидит такая вот женщина в простом народном платье и сказывает простые, безыскусные и мудрые северные сказки.