Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Душа

"Мастер Дороги" В. Аренева


Какое-то время после прочтения из повести не хочется уходить. В ней хорошо, атмосферно и осмысленно. Ночь разрывает страшный крик птицы, которой и на свете-то не существует, из озера торчат мертвые руки, сжимающие острые мечи, луна смахивает на отрубленную голову великана – и все же там хорошо. Там пахнет сухой травой и солнцем, там величественен лес, пропитанный светом, прогретые древние плиты дорог, старые колонны с чашами, в которых пляшет красный огонь, симпатичны цветные мотыльки, не жалеющие своей жизни ради человеческого подвига, и густой теплый воздух, останавливающий, обволакивающий. Я люблю читать книги, в которых уютно, из которых трудно уходить. Вдвойне люблю те, в которых бывает страшно и стыдно, а уходить не хочется все равно.

Собственно о повести. Небо держится на Устоях. Устои устарели, небо падает всем богатейшим спектром бед и ненастий. Небольшой отряд, во главе с Королем, редеющий в пути едет на запад, туда, где заходит солнце, туда, где кончается день. Едут, чтобы приблизить закат. Собственный закат. Героев остается четверо – старые: Король и мудрец Стерх, и молодые – Принц и Ронди рифмач, только им есть место в этой Истории. Здесь их и встречает Мастер Дороги, который поможет им понять то, что они прошли и то, что пройдут.

Мастер дороги - архетипичный образ. Граница между миром привычным и миром иным слишком иллюзорна и кто-то непременно должен предупредить героя, что тот совершает переход. К таким героям равно относятся король рыбак из рыцарских романов и баба яга из русских сказок. Единые с природой их окружающей, понимающие язык птиц и зверей и равно знающие секреты привычного и чудесного, они помогают переступить черту. У Мастера Дороги, некогда лишившегося ног, теперь копыта фавна. Он вырезает из твердого гриба живых птиц и понимает их язык. А дочь его плетет нить из звонких песен цикад. Но главная задача героя пограничника всегда одна и та же – показать героям их первое чудо, поколебать их представление о реальности.

Таким чудом в повести оказывается единорог. Вначале он такой, как должен быть – белый, сияющий, прекрасный – это первый взгляд-взгляд предубеждение. Второй взгляд-истина, - всегда неожиданный, до жестокости непривычный. При ближайшем рассмотрении единорог оказывается отвратительным чудовищем. Но только он может породить взгляд более чем истинный, свой взгляд, освобождающий образ и от предубеждения и от безличностной объективности. Очень красив этот мотив в повести! Чудовище, освобожденное Королем, превращается в пегаса, и улетает. В конце оно спасет Королю жизнь. Именно оно - личная правда, не чужая, не объективная – своя.

В какой-то момент, наверное, при появлении «огня воды и моста легкого, как перышко», становится ясно, что это – очень старая, извечная история, которая всегда повторяется, но никогда не повторяется в точности, история, которую, тем не менее, так просто узнать – где бы она не преломлялась, в сакральной легенде, в эпической поэме, в повести «Мастер дороги»... Мост из бабочек появляется, как только король говорит, что переправа должна быть, и это «должна» продиктовано чем-то важным, тем, что мы ошибочно называем «законами природы», композиционной правильностью мифа.

Принцу то и дело слышится шелест книжных страниц где-то за пределами небес, в шорохе крыльев мотыльков, там пишут книгу, частью которой он является. Герой осознает себя частью некоего текста, некоего замысла, но этот замысел далек от Матрицы и прочих модных идей об управлении людьми. Заданность судьбы героя продиктована не заговором, замыслом о всеподчинении, но чем-то прямо противоположным, юнгианским. Великим мифом о личной Свободе, рожденном в то время, когда слушатель отождествлял себя с героем и миф имел одну-единственную, бесконечно важную цель – показать человеку, мне, тебе, - героя совершившего свой подвиг и тем самым доказавшего, что каждый и ты, и ты тоже, вполне способен его совершить (возможно именно в знак родства с тобой и со мной, Король и Принц, настоящий и будущий герои повести – ни разу не названы по имени). И начиная свой подвиг всякий герой уже является частью этого мифа, а значит не вправе, да и не способен проиграть: «Некоторые книжники — в той, прошлой моей жизни — называли ее (эту силу) «законом природы». Ложь. Законы можно изменить, судей — обмануть. А здесь… здесь такое не проходит». Персей, Зигфрид, Персеваль – уже одни имена наполняют тело ощущением жизни. Ты дойдешь именно потому, что они дошли, сохранив в веках – для каждого и для тебя одного свои истории. Они дошли, потому, что знали, что вдохновившись их подвигом дойдешь и ты, и что это будет очень важно, пожалуй, важнее всего на свете. Книга, которую пишут о нас, одна и та же и всегда новая. Миф о свободе, миф из которого каждый из нас вышел и в который каждый должен будет вернуться, именно таким, каким стал, без всякого снисхождения.

Очень понравился прием, названия которого, каюсь, не знаю. Когда повествование до этого логичное и последовательное, в момент того самого Подвига на время превращается в декорацию, в сон, создавая тем самым ощущение не просто реальности, но той самой личной реальности, сопричастности. Подвиг Короля снится остальным героям, но он же уже является сакральной легендой об их происхождении, и с плавной незаметностью смены снов, становится эпической поэмой, классической драмой с масками, приключенческим фильмом, пронзает время, ломает хрупкие рамки действия. И чуть-чуть, тоже с плавностью сна, изменяет, покорное времени, своего героя, история «прорастает» сквозь него. Так, в драме с масками, меч превращается в свечу, а корона – в терновый венец, и даже глубоко сказочный момент превращения птиц в людей кажется аллюзией к грехопадению.

Потом сон кончается, но следует еще одна сцена, имеющая мало отношения к реальности. Реальность стала фрагментарной, что-то исчезает, что-то, напротив упрямо повторяется, и красной нитью в этой сцене маячит одна фраза «мы ничего не совершили». Но именно в этой сцене, автор как бы случайно вместо «посмотрел вверх, прямо на принца» пишет «посмотрел вверх, прямо на меня», тем самым отождествив-таки героя, себя, других героев – нас всех в одном бесконечном мифе-сне-драме-жизни. «Мы ничего не совершили» - эта фраза сакральна. Любая сказка, восходящая к этому вот мифу начинается с пути «Туда – не знаю – куда». С пути без объективной цели, цели выраженной в получении героем достаточного опыта для приятия именно той цели, которой он на самом деле желал, ступая на путь – к цели осознать себя: «Мы ничего не совершили – какая тебя выпала уникальная возможность!»

Едва ли кто-то заметит, как рухнут последние колонны и чаши, а вмести с ними – последние устои, потому, что небо лежит уже не на них, но на человеческих плечах. Это происходит каждую эпоху, каждую жизнь. Сначала кто-то говорит «я есть» и небеса, падают на его плечи, и он принимает их с благодарной нежностью, осознавая все и принимая все, он несет на себе легкие небеса. Но однажды нежность превращается в поклонение, знание – в истину, воспоминания – в реликвии. И на них ложится непосильно отяжелевшее, ослепшее, безответное небо. Чаши, освещающие Дороги просят крови, как просит крови все, что умерло, но силится продолжать противоестественную жизнь среди живых. Но это не может длиться долго. Вышедшее из мифа вернется в миф.

Молодые герои – Принц и Рифмач едут, чтобы осознать себя, вырасти из мифа, начать творить новый мир. И начнется новая история – Принц создаст ее, а рифмач запишет, но совсем не так, как пишется летопись, а так как живется жизнь, так, как улетел, оттолкнувшись от озера пегас, освобожденный и от предубеждений, и от холодной истины: «Напиши свою историю, пять своих историй – и чтобы каждая была правдивее истиной правды».

Старшие – Король и Стерх (Стерх приносит самую большую жертву, он сходит с ума, единственный теряет себя, свою личность) едут, чтобы совершить подвиг, понести наказание за все правды ставшие устоями, за ставшие слишком тяжелыми небеса, и вернуться в миф, как сумеют, потеряв рассудок, руки, ноги, приползти на изодранных коленях – это уже не важно, важно дойти, вернуть то, что было взято, но более не способно держать небеса. Всем нам, очень важно в конечном счете дойти, и как бы тяжела не была вина за неготовность менять Устои, как бы жестоко не было справедливое наказание, мы с вами, дорогие, дойдем, непременно дойдем и примем небеса с «устоев», обратно, на свои усталые плечи и, умирая, услышим шелест страниц, где уже стали героями. А если вдруг не услышим, вся история повторится еще раз, специально для нас, для нас одних, и вот тогда…

«С этого, я думаю, все и началось. С того, что снова кто-то когда-то осознал самого себя. Сказал себе «я есть» и стал изменять мир»
Наброски

"Невыносимая легкость бытия"

Речь пойдет не совсем о книге. Я прочла ее лет пять назад, и она почти растворилась в моей памяти, осталось, как всегда лишь пара образов, тогда представившихся мне яркими: старый сенбернар Каренин, который улыбается; азбука непонимания Сабины и Франца, где по алфавиту перечислены разные понятия и предметы, и взгляд на них двух героев. Двух героев, которые никогда не поймут друг друга, потому, что нет корня непонимания, а точнее их сотни, по десятку на каждую букву алфавита. Это все не важно. Речь пойдет о любви.
Только сейчас задумалась о том, что едва ли могу вспомнить хоть пару книг второй половины 20 века, в которых любовь прозвучала бы не фальшивостью или слабостью героя, не слащавостью и паршивостью автора, а чем-то сильным и честным, достойным человека, человеческим. Франц любит Сабину. В хорошей книге, написанной почти недавно. О любви странно теперь читать. О любви к истине – да, о любви к свободе – да, даже к человечеству – да, но только не о любви одного человека к другому одному человеку. После Фрейда и Юнга, после Камю. После того, как человек признал бессознательное, признал свое абсолютное одиночество, свое вечное заключение в собственной шкуре, свою неизбежную свободу-ответственность вытекающую из непреодолимого одиночества и невозможности понимания; после всего этого, принятого человеком радостно, принятого, как глоток чистой свободы, после этого, описанная любовь одного человека к другому одному человеку кажется или пошлостью, или слабостью, или ложью. Но Франц любит Сабину. И я ему верю.
Теперь собственно о невыносимой легкости бытия и его невыносимой тяжести. В романе они объяснены в той самой азбуке непонимания. Занимаясь любовью, Сабина никогда не закрывает глаз, чтобы видеть красоту своего партнера. Франц никогда не открывает их. Чтобы не перестать видеть звездное небо, там, за закрытыми глазами. Сабина после смерти хочет превратиться в пепел и улететь вместе с ветром. Франц хочет лежать в земле, он любит гулять по кладбищам и ценит память, живущую в могильных плитах. Но я не о книге, я о любви, поэтому изложу то, как я понимаю тяжесть и легкость бытия.

Любой опыт события и впечатления для легкости – набор цветных картинок, каждая начинается с нового чистого листа и каждая без всякой жалости отпускается в вечность. Легкость не держится за воспоминания. Для тяжести набор воспоминаний – сама жизнь, но не потому, что тяжесть живет прошлым, а потому что она стремиться к осознанию, законченности цельности, создавая из воспоминаний осмысленную картину.

Легкость не знает греха, не знает жалости. Подхваченная велением вдохновения и красоты, она в принципе не знает этих понятий. Видимо, замечая эту особенность, даже самые строгие религии предполагали прощение грехов, людям, совершившим их от чистого сердца. Легкость чиста и совершенно безгрешна. Тяжесть знает грех и знает ответственность. Важно понимать, что речь идет не о религиозном понятии греха, а о внутреннем конфликте собственных, выбранных и принятых свободным человеком ценностей. Тяжесть анализирует, тяжесть назначает себе искупление. Так же, тяжесть ответственна. Вновь сама она выбирает, что и кому она должна, выбирает и хранит верность своему выбору. Ведь она осознанна, осознание сама ее суть.

Легкость гордится вдохновением, тем, с чем она была рождена и вовсе не ценит приобретенное – ведь если приобрела она, значит, может приобрести каждый. Тяжесть гордится созиданием, тем, чему она научилась. Врожденное же не может служить для нее предметом гордости, ведь она не приложила к нему сил.

Франц – выбирает тяжесть он любит Сабину, спустя много лет после их связи, в других городах, с другой женой. Любит глубоко и осознанно.
Сабина – выбирает легкость, она порхает по миру, ничто и никого не запоминая надолго.
Кроме них в книге есть еще два героя . Томаш женат, но спит с сотнями женщин, считая это своим «так должно быть», чем то вроде судьбы. Тереза, жена Томаша, хранит ему верность, она невыносимо ревнует, сходит с ума от ночных кошмаров об измене мужа. Она любит Томаша. Стоп. Пять лет назад эта линия показалась мне пошлой и пустой. Нет, Тереза не любит Томаша. И оба героя не соответствуют заявленной аппозиции тяжести - легкости. Томаш кажется представителем легкости, но не тут то было, впервые в жизни он чувствует себя легко когда, старик, не может более иметь связи с женщинами, освобождается от своего «так должно быть». Прежде эта фраза, вера в судьбу, казалась лишь оправданием перед женой, теперь же понятно, что это оправдание перед самим собой. Оправдание своего греха. Легкость, как мы помним, безгрешна.
Выбор Терезы тяжесть. Но тяжесть полностью отвечает за свой выбор, как часть законченной и структурно верной картины. Тереза же мучается, боится, желает уйти.
Что будет если вложить в уста каждого из этих героев «Я люблю тебя»?
Из уст Томаша это прозвучит сладострастной пошлостью, попыткой соблазнить очередную женщину. Нет веры.
Из уст Терезы это прозвучит плачем, истерикой, мольбой спасти ее от этой самой любви. Нет веры.
Из уст Франца это прозвучит спокойно и уверенно, как звучит то, что небо сегодня голубое. Верю
Из уст Сабины, если бы можно было вложить в ее уста подобные слова, они прозвучали бы огнем, вспышкой, праздничным фейерверком. И ей я тоже верю – в одну секунду, пока звучат слова – они чистая правда, чистейшая правда, которая есть на свете.

Вывод прост. Не только слова о любви, но и любой другой посыл, бесконечность, бог, конец света – будут восприняты из определенных уст с уважением. Потому что внутри самого человека, определившегося в своей жизни с тяжестью и легкостью, являются правдой. А внутреннюю правду не презирают. Никто и никогда. «Даже конченные атеисты понимают, что существует святотатство».

Правда легкости в спонтанности, в великой, сакральной чистоте, прощающей все за один момент горения.
Правда тяжести в осозноннасти, приятии, в ответственности перед собой за собственный выбор.
Любая попытка найти между ними середину, компромисс, - ложь
Легкость не сомневается, не просит прощения, не чувствует стыда или долга, какую боль она при этом не причиняет окружающим.
Тяжесть не знает страха. Не знает невыполнимого и не пеняет на судьбу, умея из каждого события извлечь смысл для нее светлый и правильный.
Ни то, ни другое не лжет, когда рассказывает о полете на луну, о белом слоне, о рае, увиденном собственными глазами и даже, как не странно о любви человеку к другому человеку.
ведьма, черная кошка

Набросок северной сказки

Мне всегда нравилось, что чуть не любое мероприятие, к которому приложили руку эсперантисты, непременно несет в себе встречу с людьми, обожающими свою культуру, свои языки и песни. Это может показаться странным, ведь согласно одному довольно массовому заблуждению эсперанто призван заменить собой все национальные языки. Но это, конечно, не так. Наоборот, эсперанто мог бы помочь сохранить свою языковую независимость даже самым крохотным, почти забытым в большом мире культурам. Помочь нам остаться разными. Но это теория, сегодня речь не о ней. А о том, как мне нравится сталкиваться с такими вот маленькими, еще совершенно живыми и самобытными культурами, видеть, как по-своему их представители воспринимают мир. Бесконечно интересно слушать тех, кем тебе никогда не удастся стать. Ведь, как говорил один ученый: «Люди на равнинах и в горах по-разному вдыхают и выдыхают воздух».
Так вот новый маленький, для меня почти сказочный мир, был мне подарен позавчера на пятом Московском фестивале языков. Фестиваль представлял собой два концерта - в начале, и в конце - и много маленьких семинаров о языках, которые можно было выбирать на свой вкус. Еще на первом выбранном мной прозвучала одна фраза древнеегипетского мудреца: «если хочешь узнать мудрость, о которой пока действительно ничего не знаешь, не спрашивай мудреца, спроси женщину, которая моет зерно». Эта фраза была началом дня, обещанием маленькой, но важной сказки. Если хочешь узнать страну, ее мир, ее сказку, не спрашивай ее историков и профессоров, спроси простого человека. Мудрого простого человека.

Мудрый простой человек



Так вот этим замечательным человеком оказалась приехавшая на фестиваль из Литвы женщина, родившаяся где-то далеко от современного мира, в небольшом городке у моря. Как без труда можно отличить горца от жителей равнин, так не похожи на нас и люди, родившиеся у моря, не похожи своей простотой, прямотой, безыскусной искренностью. И именно эта сказка о море, его людях и их языке была мне подарена в тот день.
Не могу обещать, что все это действительно рассказала замечательная латвийская женщина в национальном платье и платке на голове – ведь у моря всегда холодный ветер, может что-то нарисовало мне мое воображение. Речь шла о маленькой деревушке, где все люди рыбаки и пастухи, деревушке стоящей на мысе, с двух сторон овиваемом ветром, гонящем волны так, что на носу мыса они сталкиваются и с брызгами разбиваются друг о друга. Это холодное, северное море, безучастное и темное. Живя у моря век за веком, люди не забыли, зачем говорят и почему танцуют. Поют как живут и живут как поют. Слова о ветре похожи на шум ветра, а слова о воде похожи на шепот воды. А слова о холоде такие холодные, что и в теплом кабинете пробирает дрожь. Язык песенный, не лишенный тонов, это только люди равнин забыли, откуда в словах тона. А здесь у моря – это неотъемлемая часть жизни. Слово, что используют на корабле, непременно отразит, в тоне, качающую волну. А то слово, что кричит с берега ждущая любимого из моря, женщина, непременно летит тоном вверх. И танцы там – не просто чтоб кокетничать и хвастаться. Вот, например танец пастухов – топнуть посильнее, хлопнуть погромче, чтобы напугать свиней и заставить их идти куда надо. И водят хоровод – не как у нас, а вчетвером – правая ладонь на запястье правой руки друга и так – по кругу. Получается свастика – древний, как само море, символ солнца. А еще и в языке, и в песне, важно лишь самое первое слово, остальное ветер унесет и утопит в море, остальное лишь песок. Вот так говорят люди у моря, так и живут. Женщины и мужчины. А кто важнее у моря, женщина или мужчина, спрашивает кто-то. У моря таких вопросов не возникает. Одна женщина никогда не сделает то, что сделает мужчина, много же женщин – справятся. Так и мужчина не сделает того, что может женщина, много же мужчин – сделают. Все должно быть просто и ясно у моря, ведь все и всех ясно видно на белом приморском песке.
Вот такая вот картинка – сказка. И видится мне холодное море, маленькие почерневшие от времени лодки привязаны к старым деревянным столбам на берегу, черные волны накатываются на белый, северный песок, за песком снег, а в снегу маленькие дома с окошками, чуть согревающими ледяную морскую темноту. А в домике сидит такая вот женщина в простом народном платье и сказывает простые, безыскусные и мудрые северные сказки.
ведьма, черная кошка

Игрушечные муми-тролли

Никогда не испытывала особенной нежности к самой сказке, но герои ее вдохновляют неизменно, очень одушевленные они, очаровательные.

Муми-тролли



Правда, мне нравится один рассказ, про Снусмумрика и весеннюю песню. Романтик и странник, Снусмумрик не захотел делиться впечатлениями с маленькой смешной зверушкой, обожавшей его. Он боялся, что рассказанные воспоминания уйдут. А потом, когда понял, что подаренные кому-то еще, они, напротив, обретут смысл, зверушка уже выросла и не пожелала слушать. Теперь у нее было много своих забот. А главное, весь этот рассказ пропитан прозрачным, печально-весенним настроением.