?

Log in

Автопортрет

Дорогое мне печально-снежное настроение.
История снежного зверька
Речь пойдет не совсем о книге. Я прочла ее лет пять назад, и она почти растворилась в моей памяти, осталось, как всегда лишь пара образов, тогда представившихся мне яркими: старый сенбернар Каренин, который улыбается; азбука непонимания Сабины и Франца, где по алфавиту перечислены разные понятия и предметы, и взгляд на них двух героев. Двух героев, которые никогда не поймут друг друга, потому, что нет корня непонимания, а точнее их сотни, по десятку на каждую букву алфавита. Это все не важно. Речь пойдет о любви.
Только сейчас задумалась о том, что едва ли могу вспомнить хоть пару книг второй половины 20 века, в которых любовь прозвучала бы не фальшивостью или слабостью героя, не слащавостью и паршивостью автора, а чем-то сильным и честным, достойным человека, человеческим. Франц любит Сабину. В хорошей книге, написанной почти недавно. О любви странно теперь читать. О любви к истине – да, о любви к свободе – да, даже к человечеству – да, но только не о любви одного человека к другому одному человеку. После Фрейда и Юнга, после Камю. После того, как человек признал бессознательное, признал свое абсолютное одиночество, свое вечное заключение в собственной шкуре, свою неизбежную свободу-ответственность вытекающую из непреодолимого одиночества и невозможности понимания; после всего этого, принятого человеком радостно, принятого, как глоток чистой свободы, после этого, описанная любовь одного человека к другому одному человеку кажется или пошлостью, или слабостью, или ложью. Но Франц любит Сабину. И я ему верю.
Теперь собственно о невыносимой легкости бытия и его невыносимой тяжести. В романе они объяснены в той самой азбуке непонимания. Занимаясь любовью, Сабина никогда не закрывает глаз, чтобы видеть красоту своего партнера. Франц никогда не открывает их. Чтобы не перестать видеть звездное небо, там, за закрытыми глазами. Сабина после смерти хочет превратиться в пепел и улететь вместе с ветром. Франц хочет лежать в земле, он любит гулять по кладбищам и ценит память, живущую в могильных плитах. Но я не о книге, я о любви, поэтому изложу то, как я понимаю тяжесть и легкость бытия.

Любой опыт события и впечатления для легкости – набор цветных картинок, каждая начинается с нового чистого листа и каждая без всякой жалости отпускается в вечность. Легкость не держится за воспоминания. Для тяжести набор воспоминаний – сама жизнь, но не потому, что тяжесть живет прошлым, а потому что она стремиться к осознанию, законченности цельности, создавая из воспоминаний осмысленную картину.

Легкость не знает греха, не знает жалости. Подхваченная велением вдохновения и красоты, она в принципе не знает этих понятий. Видимо, замечая эту особенность, даже самые строгие религии предполагали прощение грехов, людям, совершившим их от чистого сердца. Легкость чиста и совершенно безгрешна. Тяжесть знает грех и знает ответственность. Важно понимать, что речь идет не о религиозном понятии греха, а о внутреннем конфликте собственных, выбранных и принятых свободным человеком ценностей. Тяжесть анализирует, тяжесть назначает себе искупление. Так же, тяжесть ответственна. Вновь сама она выбирает, что и кому она должна, выбирает и хранит верность своему выбору. Ведь она осознанна, осознание сама ее суть.

Легкость гордится вдохновением, тем, с чем она была рождена и вовсе не ценит приобретенное – ведь если приобрела она, значит, может приобрести каждый. Тяжесть гордится созиданием, тем, чему она научилась. Врожденное же не может служить для нее предметом гордости, ведь она не приложила к нему сил.

Франц – выбирает тяжесть он любит Сабину, спустя много лет после их связи, в других городах, с другой женой. Любит глубоко и осознанно.
Сабина – выбирает легкость, она порхает по миру, ничто и никого не запоминая надолго.
Кроме них в книге есть еще два героя . Томаш женат, но спит с сотнями женщин, считая это своим «так должно быть», чем то вроде судьбы. Тереза, жена Томаша, хранит ему верность, она невыносимо ревнует, сходит с ума от ночных кошмаров об измене мужа. Она любит Томаша. Стоп. Пять лет назад эта линия показалась мне пошлой и пустой. Нет, Тереза не любит Томаша. И оба героя не соответствуют заявленной аппозиции тяжести - легкости. Томаш кажется представителем легкости, но не тут то было, впервые в жизни он чувствует себя легко когда, старик, не может более иметь связи с женщинами, освобождается от своего «так должно быть». Прежде эта фраза, вера в судьбу, казалась лишь оправданием перед женой, теперь же понятно, что это оправдание перед самим собой. Оправдание своего греха. Легкость, как мы помним, безгрешна.
Выбор Терезы тяжесть. Но тяжесть полностью отвечает за свой выбор, как часть законченной и структурно верной картины. Тереза же мучается, боится, желает уйти.
Что будет если вложить в уста каждого из этих героев «Я люблю тебя»?
Из уст Томаша это прозвучит сладострастной пошлостью, попыткой соблазнить очередную женщину. Нет веры.
Из уст Терезы это прозвучит плачем, истерикой, мольбой спасти ее от этой самой любви. Нет веры.
Из уст Франца это прозвучит спокойно и уверенно, как звучит то, что небо сегодня голубое. Верю
Из уст Сабины, если бы можно было вложить в ее уста подобные слова, они прозвучали бы огнем, вспышкой, праздничным фейерверком. И ей я тоже верю – в одну секунду, пока звучат слова – они чистая правда, чистейшая правда, которая есть на свете.

Вывод прост. Не только слова о любви, но и любой другой посыл, бесконечность, бог, конец света – будут восприняты из определенных уст с уважением. Потому что внутри самого человека, определившегося в своей жизни с тяжестью и легкостью, являются правдой. А внутреннюю правду не презирают. Никто и никогда. «Даже конченные атеисты понимают, что существует святотатство».

Правда легкости в спонтанности, в великой, сакральной чистоте, прощающей все за один момент горения.
Правда тяжести в осозноннасти, приятии, в ответственности перед собой за собственный выбор.
Любая попытка найти между ними середину, компромисс, - ложь
Легкость не сомневается, не просит прощения, не чувствует стыда или долга, какую боль она при этом не причиняет окружающим.
Тяжесть не знает страха. Не знает невыполнимого и не пеняет на судьбу, умея из каждого события извлечь смысл для нее светлый и правильный.
Ни то, ни другое не лжет, когда рассказывает о полете на луну, о белом слоне, о рае, увиденном собственными глазами и даже, как не странно о любви человеку к другому человеку.

Tags:

Снежное

«Смерть – великая сила. Перед ней снимают шляпу, склоняют голову, стараются ступать неслышно. Она носит почтенные брыжи прошлого и мы в ее честь одеваемся строго во все черное. Разум глух перед нею, он ведь не более чем добродетель. Она же – свобода, дезертирство бесформенность и похоть».
(Т.Манн "Волшебная гора")


Про мусор и баобабы

Стоило мне несколько дней не заходить на ЖЖ, и вот он полон мусора и спама. Прав был Маленький Принц, когда каждое утро убирался на своей маленькой планете. Иначе планета может вовсе утонуть в куче мусора. А если среди мусора попадется семечко баобаба, то однажды вырастет огромное дерево и своими корнями разорвет в клочья маленькую планету. Благо этого не произошло.
Но все-таки прошу прощения за невнимательность, и постараюсь больше не допускать падения семечек баобабов на свою хрупкую землю.

Последние дни осени

Дух осеннего города правит моим миром последние дни, вот-вот выпадет снег и он улетит, забрав с собой блестящий асфальт, рыжие листья и шумящую, шепчущуюся толпу моих воспоминаний.

Дух осеннего города

Мавка

В преддверии Самайна - Хэллоуина, нового года древних, праздника, знаминующего начало темной и сонной половины года, мне встретилась одна замечательная девушка. Я залюбовалась ею и под вдохновением сделала такую вот мавку. Мавка - славянское мифологическое существо, недолюбленный ребенок, похищенный русалками и превращенный в прекрасную водяную деву с вечной ранкой на спине. Ранкой - памятью.

Мавка

Никогда не думала, что мифы древней Греции такие светлые и печальные. В детстве они воспринимались совсем иначе. А теперь вот читаю про прекрасных и гармоничных титанов, и понимаю, почему греческая мифология считается лучшей.
Искренние, как сама природа, как сама земля, титаны жили и были счастливы, и лишь одна тоска, тоска по звездному небу томила их. Но томила сладко. А потом их превратили в чудовищ, воспользовавшись тем, что в гневе своем они были так же искренни, как в радости.
Вот мои титаны, пока двое, Грайя и Титан Дракон Ладон:

Грайя


Титан Дракон Ладон

Небо лета 2012

В один из последних дней лета, уходящего, шаг за шагом, уходящего в вечность, на рассвете в Москве удалось увидеть радугу. Никогда раньше не приходилось видеть радугу на рассвете, в еще не посветлевшем небе.


И в последний день лета небо дарит краски и странные узоры. Я не помню лета, когда небо было бы таким разным, каждый день я удивлялась, поднимая глаза.

Tags:

Про концы света

«Люди всегда ждут судного дня. Наверное, так и будут ждать… до самого судного дня»

О романе «Бохинь» все того же Т. Конвицкого я скажу немного, потому что его стоит прочесть. Если вы захотите, это будет просто теплая книга о лете, о прошлом, немного о любви, и немного о красоте. Если захотите, будет роман, полный аллюзий, роман исторический, многогранный. Ну а на дне, если вы и туда захотите, это будет роман философский, в котором я вижу, в прочем как всегда, гимн человеку, а вы может статься, увидите обратное. На эту тему мы с вами часто спорим.
Середина 19 века, Литва, маленькое село с костелом и усадьбами вокруг, август, чабрец, мята, божьи коровки, сено, грозы, извилистая и спокойная речка Вилия. Остановившееся время, дни, похожие один на другой, похожие на один и другой дни прошлого и позапрошлого века. Единственно отличие – предчувствие конца света, которым охвачены все герои. Но впрочем, какое же это отличие? Мы каждые пару лет ждем конца света. Хотя герои «Бохини» имеют на это довольно веское право. Их мир действительно доживает последние свои дни.
Немного внимания и становится понятно, что конца света здесь не боятся, его ждут, о нем молят бога: молит главная героиня, которая хотела быть свободной, но ни разу не спросила себя о сути этой свободы; молит ее отец, который потерял свою родину и надежду на ее возвращение; молит пьяница, не то русский, не то поляк, предавший и русских и поляков; молит ксендз, осознавший, что перестал верить в бога; молит не то зверь, не то человек, мифический Шикльгрубер, бессмертный поджигатель, молит, завывая в лесах по ночам, молит избавить его от бессмертия. Смерть – единая молитва всех героев, смерть, как освобождение от надобности что-то решить, от чего-то отказаться, выйти из бесконечной, многовековой череды одинаковых дней. Прошлое здесь, в домах, в романтизированной чуть-чуть природе, бричках, лошадях, в приехавшем случайно сыне Пушкина, этаком обобщении всего уходящего. Будущее здесь, намного более разнообразное в снах героини о метро и дережаблях, в полицейском Джугашвили, в Шикльгрубере, чьи имена отсылают к важнейшим событиям грядущего века.
Брошенная кем-то лодка откуда-то плывет, но вот она упирается носом в берег, увязает в прибрежном иле. Героиня загадывает свою судьбу глядя на эту лодку и повинуется предсказанному. Ведь скоро конец, скоро придет смерть и станет легко.

Вот только есть одна беда, конца света не будет, друзья мои.

Я начинаю понимать, почему этого самого конца света так принято ждать, почему в него так хочется верить. Потому что он искупит наши прошлые ошибки и снимет с нас ответственность за выбор будущих, при том, как бы, без нашего участия, как бы без толики нашей вины. «Бохинь» был бы пустой ностальгией, если бы не один герой, единственный, кто не верит ни в какой конец света. Если бы не рыжий еврейчик Эли Шира. Ему по большому счету все равно будет конец света, или нет – это ему вовсе не важно. Он объездил весь свет, был в ссылке в Сибири, был повешен во Франции и искал золото в Австралии – или просто придумал все это – это тоже совершенно не важно. Он еврей и зовут его Эли, а может быть, по крайней мере так ему когда-то хотелось, он поляк и его имя – Тадеуш. Конечно, не важно. Он знает, что здесь на Вилие когда-то был полюс земли, пока ей, уставшей, не захотелось перевернуться, а еще до того, здесь был рай, и когда первых людей изгнали из рая, они уходили плача, и в след им текла, рождалась река. Люди шли, сильно петляя, чтобы как можно дольше сохранить близость рая, поэтому река такая извилистая. Вот это уже важно, но лишь потому, что красиво. А что же правда важно? То, что Эли всю жизнь любит Хелену. И получит ее и никогда не отступится, ни на том свете, ни на этом. Просто потому, что сам выбрал свою судьбу и сам провозгласил себя бессмертным.
Удивительный герой, сам зовет себя человеком будущего, но на самом деле – человек вне времени, человек, спасший, за волосы вытащивший себя из бесконечной череды концов света. Чего и нам с вами от всей души желаю.

Бог людей

За две электрички туда-сюда на дачу, сквозь жаркие августовские поля, все белые от пуха, в который превратился – к осени – Иван-чай, я прочитала случайно попавшийся мне коротенький роман польского писателя Тадеуша Конвицкого «Малый апокалипсис». Единственное, о чем жалею, что он попался мне не осенью. Действие романа происходит поздним октябрем. И остается только представлять, как славно вышли бы со страниц образы, как слились бы с моим осенним городом, как вошли бы вместе с осенью в самую память, если бы в мире тоже был октябрь.

Печальная, охваченная осенью и страшным застоем, Варшава, рушиться на глазах: рушатся ее здания, сереют и мельчают похожие друг на друга люди, рушиться сама суть человека, смысл его жизни, человеческий мир. А точнее все это происходит в мыслях героя – пожилого писателя, в то утро, когда двое друзей его юности заявляют, что ему было бы неплохо сжечь себя возле дома культуры. Сегодня вечером.

Так и не осознав, станет ли это для него печальной шуткой или жуткой смертью во имя не вполне ясной цели, герой бродит по понурому осеннему городу, и даже не замечает, что в один-единственный день судьба посылает ему – чудеса – всех людей, которые были важны ему, и новых людей. Которым был важен он. До последнего не думает он о том, что произойдет вечером, оставляя решение случайной игре своей фантазии, главной правды этого века, в котором не осталось место строгим решениям. Мрачновато-серый быт, обычные для разочаровавшегося человека рассуждения. «Ты катастрофически путаешь мечты отчаявшихся людей с их повседневными поступками» - замечает одна русская барышня. И еле заметно для читателя, вся суть повествования изменяется. И вот глазами героя, мы видим уже иных людей, совсем разных, с их прекрасными мечтами – пронзительно печальный и добрый мир людей с их правдой, мир людей вовсе не отчаявшихся. Меняется и сам город, показывая себя во всех осенних красках – в последний – теперь это вдруг становится просто и ясно – день героя. Дождь, град, последняя предзимняя гроза, яркое и теплое солнце на закате, последние цветы на клумбах, последние листья и последние яблоки. И потом, когда совсем уже темнеет – первый снег. И через все это время над городом, тяжелым взглядом следит за героем старый дом культуры, и вот он уже, сквозь тьму, идет навстречу, разрезая тьму лучами прожекторов. Но и он изменился, из развалины увядающего режима, превратившись в жертвенный алтарь.

И подхваченный воображением, в окружении всех важных для героя людей, окружаемый снегопадом, обещающим притупить и успокоить боль, он идет на самосожжение. И последняя мысль его о боге. Но не том, боге, что сотворил мир за семь дней, а о том, которого люди творили, начали творить еще не будучи людьми и творили каждой каплей своей боли, каждой мечтой, каждой слезинкой – творили и теперь он существует, и каждый человек в глубине души понимает, что сотворил бога, а значит ничего ему не страшно. Еще чуть-чуть и через этого человеческого Бога навсегда изменятся люди, еще одна капелька страдания, может вот эта. И делая последний шаг на встречу своей смерти герой просит дать ему сил… просит Людей. Последнее слово героя и всего романа – «Люди».

Вот что понравилось мне. Понравилось, как из серой бытовухи, автор приходит к человеку, сотворившему бога, к человеку светлому и великому, к каждому человеку, к человеку. Не к звездам и высшим смыслам – этим не удивишь, нет, к мечтам не имеющих права на отчаяние людей, спрятанным, но тем не менее, существующим за их повседневными поступками.