?

Log in

Previous Entry | Next Entry

После того, как я начала, совершенно случайно, читать произведения Т.Манна, в моей речи все чаще стали появляться слова «человек», «человечность», «человеческий». И пожалуй, это были первые и пока последние книги, действительно с ног на голову перевернувшие многие мои прежние представления. И вот, со временем, понятие человечности, именно в этом, Мановском представлении, стало основополагающим для меня, главным, так сказать смысловым. Не буду возвращаться к «Волшебной горе» и прекрасному человеческому царству, скажу о том новом, что привнес в мое человеческое, очередной роман – «Доктор Фаустус».

* * *
«Но первейшим и решающим моим оправданием, если не перед людьми, так перед богом, было и осталось то, что я любил его – с ужасом и нежностью, с состраданием и беззаветным восторгом, при этом, нимало не заботясь о том, отвечает ли он хоть сколько-нибудь на мою любовь. О нет, он не отвечал на нее».
На первый взгляд эти слова говорят не о человеколюбии, но просто о любви. Я попробую объяснить. Серенус любит своего друга, великого композитора, гения Адриана Леверкюна, всю жизнь, наслаждаясь этой любовью, спокойно ставя ее во главу всей своей жизни, бережно пронося ее сквозь отчаяние войны, с ее помощью принимая и понимая смысл своей судьбы. Эта любовь ничего не требует от своего объекта, ни взаимности, ни приятия, ни понимания, ни даже знания о себе – вообще ничего. Притом, эта нетребовательность – не является жертвенностью, отнюдь. Она проста и естественна. Та самая, человеческая любовь, не отношения, не дружба, но именно любовь, является личным делом человека, точкой его любования миром, точкой его благодарности богу, точкой, в которой зарождается источник смысла жизни. Она имеет отношение не к двум людям, а лишь к одному, к тому, кто любит, и второго в принципе не касается. Любовь к человеку, к другому, по определению другому существу, любовь-любование, любовь человеческая.

* * *
Собственно, о герое. О гении Адриане, продавшем душу, а точнее человеческую ее часть, дьяволу. Адриан делит любовь к чему или кому бы то ни было на животное тепло и заинтересованность. Ни то не другое ему неведомо. Первое, ни разу не коснувшееся его холодного сердца и не менее холодного тела, он с детства высмеивает и презирает. Второе, по мнению Адриана высшее благо и сильнейший из доступных человеку аффектов, не ведом ему, потому, что любая наука, любой предмет, даются юноше с удивительной легкостью, «старанию, усилию понять ни разу не дано было согреть его кровь и чувства».
Суть сделки с дьяволом проста. Адриан обретает второе, отрекаясь от первого. Заинтересованность, сопровождаемая гениальностью, выливается в несколько музыкальных произведений, делающих его имя бессмертным. За счастье быть заинтересованным, постигать и искать – Адриан платит физической болью. За гениальность, освобожденную от тепла, приземленной человечности, Адриан платит отсутствием любви. За бессмертие своего имени – он отдает душу. И это, последнее условие тем страшнее, что будущее проданной души Адриану нарочито, подчеркнуто не раскрывается. Его больной фантазии предоставляется неограниченное право в течение 24 лет представлять, каким будет его ад.
Сквозь всю книгу прозрачной, нежной ниточкой проскальзывает сравнения Адриана с Андерсеновской русалочкой. Она платит физической болью за счастье любить, быть человеком, обрести в конце концов бессмертную душу. Он платит болью за счастье не любить, не быть человеком, и душу потерять. И та и другая истории складываются не так, как должны. Русалочка не допускает в свое сердце эгоизм человеческого мира, и принц предпочитает другую. Адриан же допускает в свое сердце тепло, позволяя юноше, «голубоглазой посредственности», перейти в обращение с собой на дружеское «ты» (при том, это «ты», вряд ли несущее в себе некий подтекст, является кульминацией романа и вызывает в сердце читателя глубокое волнение). И со всей искренностью полюбив племянника, маленького эльфа, сошедшего со страниц книг. Оба возлюбленных платятся за слабость Адриана своими жизнями, а сделка остается в силе. Русалочка душу обрела, Адриан потеряет.
Одни из последних сознательных слов Адриана:
«Я понял, этого быть не должно. Благого и благородного, того, что зовется человеческим, хотя оно благо и благородно. Того, за что боролись люди, во имя чего штурмовали Бастилии и о чем, ликуя, возвещали лучшие умы, этого быть не должно. Оно будет отнято. Я его отниму»
Убив единственных двух людей, которых ему суждено было любить, Адриан отрекается от написания единственного «теплого» произведения, которое породил его гений. Но есть ли это возвращение к верности сделке, окончательное отречение от тепла? Нет, этот отказ не разочарование, а первый, последний и единственный человеческий шаг гения. Он убивает, и не вполне невольно, всех, кто наполняет его сердце теплом, и отказ от тепла – его сознательная жертва – жертва людям. Не богу и не дьяволу, людям.

Никакой надежды на божественное прощение у Адриана нет. Его расчетливый ум слишком холоден для того, чтобы подарить душе искренне раскаяние. Даже самая последняя его речь, кстати, речь к людям, полная страха, выглядит скорее мрачным победоносным восторгом, нежели раскаянием.
И тогда, вот тот самый до глубины поразивший меня момент, право бога прощать, берет на себя человек, старенькая хозяйка дома, комнату в котором снимал Адриан.
Человек, хрупкий, трогательный и всесильный, совершает то, что бессильно совершить все волшебное царство русалочки, бессмертное, в отличие от человека, царство – прощает предателя прощает не просто, но прощает, забирая право прощать у всесильных.

«Много он, бедный человек, говорил о милости Господней, уж не знаю, достанет ее или нет. А вот человеческого понятия, уж это я знаю, всегда, на все достанет!»