Чтобы исцелиться от времени,
следует вернуться назад и
слиться с началом мира
(Мирча Элиаде)
Однажды человеку захотелось рассказать другому человеку что-то очень важное, но он не сумел подобрать разумных слов и рассказал первую в мире сказку. И с тех пор все самое важное, искреннее и дорогое люди превращали в сказки и рассказывали их друг другу. У каждой философии и религии есть свои сказки. Сказка самый древний и самый стойкий к переменам жанр. Он переживал века и культуры.
Но мне хотелось бы сказать еще об одном. У каждого человека где-то в глубине души живет своя собственная сказка и эта сказка – самая большая правда на свете, может быть единственная.
Сказке во всех ее проявлениях и посвящен сей ЖЖ. Здесь мы с Димой будем публиковать новости всех наших сказочных проектов. А я буду писать обо всех зацепивших меня сказках. Вот и мы.

Такая у нас сложилась славная традиция, что приезжая на автобусе на ту или иную эсперанто встречу, до того, как отправится к месту назначения, мы гуляем по тому, или иному городу, целый день, купив карту на вокзале. На сей раз этим городом стал немецкий Дуйсбург. Думаю, что даже самым серьезным людям не чуждо то странное чувство, когда впервые приезжая на другой конец света, в простенький серенький, залитый дождем городок, вдруг ощущаешь, что очутился дома. Ты прекрасно ориентируешься в запутанной сетке темнеющих улиц, знаешь, что будет за углом и тебе совершенно уютно, как в детстве во дворе своего дома. Прошлые и будущие жизни, вечное отражение всего во всем – не отрицаются и не принимаются на веру, их просто затмевает то подзабытое с детства – "я дома".

Не знаю, почему это ощущение пришло ко мне именно в Дуйсбурге, но это случилось сразу, когда мы вышли в простенький привокзальный район, на улицы, совершенно пустые в честь Рождества. Что было здесь? Были сонные дома, маленькие старинные дома из немецких сказок - в самом центре, на узеньких кривых улочках; и большие, серые дома привычные городам современным. Завод - город, завод - чудовище, тонкая башня которого разрывает дождевые тучи и уходит в невидимое небо. Широкий, великолепно спокойный Рейн с коричнево-зеленой водой, и ровными, чистыми берегами, и множество оттоков его, врывающихся в город, разделяющих его оттоков, в которых ржавые баржи, нагруженные углем и камнем, соседствуют с белыми лебедями. Спит шлюз, и фазан что-то сонно клюет на его берегу. Целый город порт на окраине. А в центре спит собор, с колокольней, некогда обожженной войной. Она по-прежнему черная от той, былой копоти и черные же, полуразрушенные горгульи наблюдают из под сводов за редкими прохожими. А вокруг – я не сразу поверила глазам – ведь и здесь тоже зима – цветет алыми цветочками айва, и по соседству висят на кустах шиповника, тоже красные, ягоды.
Быстро сгущаются сумерки, слышится звон колоколов, он все усиливается, вскоре в его странную, грустную мелодию вплетается и вовсе жуткий голос органа. Вместе они эхом проносятся по площади, отражаясь от стен, бегут обратно, а навстречу им падает уже новая волна еще более страшных и тоскливых нот. Каждая стена старого города рождает эхо и трудно понять, откуда же исходит мелодия. Но вот глазам предстает огромный дом без окон. Музыка идет оттуда. Но теперь она кажется уже стоном волшебных заключенных этого лишенного окон дома.
Такие города легко дарят прохожему свои сказки – и вот уже к покрытым копотью горгульям и воющей тюрьме без окон, присоединяется старая ведьма – продавщица яблок с маленьким белым красноглазым псом; и горбун - марионеточник. И многие другие образы в тусклом свете фонарей наполняют ночной город.
И именно этот странный город почему-то до сих пор вспоминается мне, как дом.

Немного фотографий вначале альбома, здесь:
http://esperanto.com/eventoj/28-internacia-festivalo

"Все мы, все мы в этом мире тленны.
Тихо льется с клена листьв медь.
Будь же ты вовек благословенно,
Что пришло процвесть и умереть"
(С. Есенин)
Вот уже восемь лет я не бывала в школьных стенах, это я, человек скучающий по любому дому, где был хоть неделю, с нежностью бродящий по знакомым улицам и считающий память самым большим даром, который есть у человека. У меня было много возможностей побывать в моей школе, да и в других, но ни разу я не воспользовалась этими возможностями. И недавно я поняла, что вспоминая школьное время, я не могу ни на чем остановить свой мысленный взор. Я помню детство, помню друзей, игрушки, маленькие путешествия, разговоры, игры, страхи и мечты, всю эту глубокую странную пору, а потом - раз… И не помню ничего. Будто не было этого школьного времени, и меня в нем не было. Я всегда знала, что не люблю школу, что мне в ней плохо, но только сейчас понимаю, что тех лет просто не было, или меня в них не было. И была тень от меня и тень эта не видела мира, в котором жила, и не помнила книг, которые читала, и ничего важного не осознавала.

И вот сегодня я вернулась в школу, не в свою, в другую. Сегодня я прохожу практику и играю в преподавателя-методиста. С утра, когда я ехала сюда, было темно и валил снег, совсем зимний, совсем новогодний, маленький светящийся автобус полз медленно, в наушниках играла музыка. А потом, когда я уже вышла на незнакомой остановке, начался рассвет, по весеннему яркий, розовый. И если тогда, в школьные годы, у мира не было красок, то сейчас они, напротив, были неестественно, сказочно яркими. У меня был целый день литературы, за окнами все шел снег и одновременно светило солнце, золотя снежинки, деревья, улицу, обещало скорый новый год. В перерывах между уроками, я читала Андерсена, и на сегодняшний день, на солнце, на снег, на ползущий по улице волшебный автобус времени, легли еще более сказочные образы: старый фонарь, бабушка - мать четырех ветров, русалочка с кожей, подобной лепестку розы, страшная ведьма, танцующая ночной танец с королем троллей.
Вот так я вернулась в школу, чтобы поиграть в преподавателя-методиста, и чтобы понять то время, которого у меня не было, отпустить школу. Детство всегда виделось мне тем удивительным временем, когда человечек уже понял, что его когда-нибудь не будет, но еще не понял, что он есть. И, наверное, чтобы понять это, чтобы стать и чтобы быть, нужно это время, когда почти нет ни тебя, ни мира, ни сказок твоих.

Наконец-то закончили новый дизайн наших "Сказочных миров".

Вот и наступил древний новый год Хэллоуин, или Самайн. Сегодня совсем тепло, и еще не было первого снега. Совсем такой вечер, как я представляла себе ранней осенью, когда долго-долго делала своих новых Хэллоуинских существ. И только этот теплый, хоть и глубоко осенний вечер объединяет их совсем разные истории, каждая из которых очень важна для меня:
Это и фараон - художник, который много веков не может завершить пирамиду своей жизни.
Это и морское чудовище, навек лишенное тепла, которое любит больше всего на свете.
Это и счастливая ведьма.
И...

Я уже писала здесь о прошлом фестивале языков и великолепной простой сказке им подаренной. На сей раз будет короче. Это был праздник, а настоящие праздники случаются очень редко, как их ни готовь и не зови. Московскому языковому фестивалю это раз за разом удается. На сей раз нам, к сожалению не удалось посетить ни одной языковой презентации, потому что сами представляли свой язык - язык сказок, правда пока только маленькой выставкой.

Мы представляли наше pero.su
Зато попали на открытие и закрытие - два замечательных концерта и их вполне хватило для праздничного настроения, так кстати к грядущему Хэллоуину.

Так получилось, что первый снег для меня чуть-чуть особенное событие. Еще в детстве представилось, будто осень будит воспоминания, все-все, и радости, и фантазии, и печали, и все они летят яркими картинками в хороводе падающих листьев, и так их много, что всего сердца не хватает на них, и страшно сойти с ума. Но вот выпадает первый снег, укрывает красные листья и мир становится белый-белый, и нет больше воспоминаний, и совсем тихо кругом. Первый снег - великое умение мира забывать.
В этом году его еще не было, еще кружится осень, но тучи там наверху уже шепчутся, уже вот-вот отпустят его на волю. И вот новая, маленькая, первоснежная фантазия.

А вот прошлогодняя первоснежная фантазия.

И еще одно важное, что представилось и придумалось мне на конгрессе эсперанто в Копенгагене. Итак, как-то ближе к вечеру, уже немного печальные оттого, что конгресс клонится к концу, мы зашли в книжную лавку. Посмотреть, пофотографировать и купить что-нибудь на память. Тут же, к слову сказать, продавались наши сказки – картиночная сказка про кораблика Наркля, и «Земля, которая хотела улететь», обе, конечно, на эсперанто. И вдруг мне в глаза бросилось знакомое лицо, точнее портрет: со светлого простенького переплета на меня глядел Новалис. Конечно, я бросилась к книге так, как бросаются к знакомому, которого не видели много лет. И какова же была моя радость, когда я нашла в этой книжке около ста страниц набросков моего любимого писателя, которых я никогда не читала и которые никогда не издавались на русском языке. Книжечка была простенькая, и выглядела немного любительской, хотя чаще книги на эсперанто издаются так же, как на любом другом языке – профессионально. Но здесь было другое дело: как выяснилось, автор перевода человек далекий от компьютеров и современного мира, перевел и издал то, что любил, как мог. А после вовсе исчез, как ведется в сказках. С тут же родившейся мечтой найти и поблагодарить переводчика пришлось распрощаться.
Открыв те самые сто страниц набросков, я наткнулась на одну простую фразу: «Любовь есть ничто иное, как глубина». И вот мне показалось, что в этой простой до детскости фразе открылось мне то, что я всегда чувствовала близко-близко, но не могла ухватить. И представилось мне, как мы скользим по миру, огромному, прекрасному, по его поверхности, по тому, что видим и можем увидеть. Но стоит нам полюбить, пусть на одну секунду, самою короткой и маленькой любовью, что-то в этом мире: будь то человек или страна, запах или вкус, дерево или птица, и то что мы полюбили вдруг обретает суть, глубину, смысл. Из бессмертного и смутного образа вещи, становится самою вещью, яркой, тленной, но по-настоящему живой. И вот ты не идешь по поверхности мира, а спускаешься в его глубину. И вспомнилась какая-то не то правда бывшая, не то мною придуманная сказка, как человек долго смотрит на фонарь, и не понимает в чем его красота, а потом вдруг понимает, влюбляется, и входит в этот самый фонарь и через него в свет, в саму суть света, эфемерную, временную, смертную и от того – по-настоящему живую.

Забавный у меня получился день рождения – целый день в автобусе, три страны за окном, и все желтеющие летние поля, а над ними дождь собирается, небо темнеет, а земля, напрягшись в ожидании его ласк, светится своим особенным, земным, летним и полевым светом.
На следующий день был Гамбург, чудесный мокрый портовый город, залитый тем самым вчерашним дождем, город, в котором живые дома, в котором ходят памятники, а на самом краю мокнет огромный грузовой порт, тот самый порт Ганса Касторпа.
Еще одна, третья ночь в пути – уютный светящийся вокзал пустеет, холодает, но ярче горят огни и вот уже тень дождя пробирается ближе к рельсам, и сам вокзал становится будто мокрым, как и весь город.
С утра мы приехали, туда, куда и держали путь. И был это 96-ой всемирный конгресс Эсперанто в Копенгагене. Об эсперанто тут уже было написано и еще непременно будет написано - много. Поэтому отчет о конгрессе я не обещаю. Почему? Потому что эту яркую, интернациональную улыбчивую, танцующую, ученую, но и смешную волну в воспоминаниях трудно разделить на отдельные лица, на ночи и дни. Она омыла, осветила, не давала уснуть – и отступила, оставшись в воспоминании цветастой мозаикой улыбок объятий, разговоров и песен, болтовни и важных-важных слов. Было около 1500 людей из 66 стран, были лекции, концерты, выставки и просто беседы, и все это неслось быстро-быстро, дальше, дальше. В Копенгагене шел дождь, сопровождаемый ледяным ветром, и не давал приехавшим заниматься другими делами. Дождь запер нас в одном, пусть огромном и новом, но, все же, одном доме. Только один раз, будто в подарок нам – именно в тот день, когда намечался городской концерт, вышло солнце. Концерт был на набережной, на самом закате, и редким, но ласковым гостем, солнце обняло каждого, нагрело мостовую, на который мы, за нехваткой стульев сидели, подсветило зеленые флаги и сделало вдруг приветливой холодную воду под каменным навесом набережной, оживила неулыбчивый и неприветливый, так ничем и не покоривший меня Копенгаген. Концерт был замечательный, веселый, танцевальный.

Обратно вдвоем шли пешком по темной окраине чужого города, но было не страшно и еще тепло. А над нами, по монорельсовой дороге проносилось метро – два крошечных квадратных вагончика – фонарика, скользящих по своей дороге, как лифт, без всякого водителя.
Мы посетили много лекций, и кое-что представили сами, мы привезли маленькую выставку моих игрушек, и люди из многих стран любили их и брали на руки, и гладили. Кто-то хотел купить, но я не продаю их и не буду, это важно для меня. Важно то, что они будут – неповторимыми подарками только у тех, кого я люблю. Вот и в этот раз один уехал в Швейцарию с чуть странным задумчивым юношей, долго разглядывавшим меня и мои работы. Второй уехал в Швецию с музыкантом Томом, самым смешным и оригинальным исполнителем с того самого городского концерта, уехал гордо приклеенным на концертную флейту. И тем самым поучаствовав в последнем, заключительном концерте, когда все подпевали и плакали и смеялись, и много фотографировали – на память.

Еще только начав читать, очень прониклась описанием Гамбугского порта, которым любовался Ганс Касторп во время своей жизни "Внизу". И нарисавала порт и Ганса:

И каково же было мое счастье, когда спустя несколько дней после прочтения, судьба занесла меня в этот самый порт!