?

Log in


Какое-то время после прочтения из повести не хочется уходить. В ней хорошо, атмосферно и осмысленно. Ночь разрывает страшный крик птицы, которой и на свете-то не существует, из озера торчат мертвые руки, сжимающие острые мечи, луна смахивает на отрубленную голову великана – и все же там хорошо. Там пахнет сухой травой и солнцем, там величественен лес, пропитанный светом, прогретые древние плиты дорог, старые колонны с чашами, в которых пляшет красный огонь, симпатичны цветные мотыльки, не жалеющие своей жизни ради человеческого подвига, и густой теплый воздух, останавливающий, обволакивающий. Я люблю читать книги, в которых уютно, из которых трудно уходить. Вдвойне люблю те, в которых бывает страшно и стыдно, а уходить не хочется все равно.

Собственно о повести. Небо держится на Устоях. Устои устарели, небо падает всем богатейшим спектром бед и ненастий. Небольшой отряд, во главе с Королем, редеющий в пути едет на запад, туда, где заходит солнце, туда, где кончается день. Едут, чтобы приблизить закат. Собственный закат. Героев остается четверо – старые: Король и мудрец Стерх, и молодые – Принц и Ронди рифмач, только им есть место в этой Истории. Здесь их и встречает Мастер Дороги, который поможет им понять то, что они прошли и то, что пройдут.

Мастер дороги - архетипичный образ. Граница между миром привычным и миром иным слишком иллюзорна и кто-то непременно должен предупредить героя, что тот совершает переход. К таким героям равно относятся король рыбак из рыцарских романов и баба яга из русских сказок. Единые с природой их окружающей, понимающие язык птиц и зверей и равно знающие секреты привычного и чудесного, они помогают переступить черту. У Мастера Дороги, некогда лишившегося ног, теперь копыта фавна. Он вырезает из твердого гриба живых птиц и понимает их язык. А дочь его плетет нить из звонких песен цикад. Но главная задача героя пограничника всегда одна и та же – показать героям их первое чудо, поколебать их представление о реальности.

Таким чудом в повести оказывается единорог. Вначале он такой, как должен быть – белый, сияющий, прекрасный – это первый взгляд-взгляд предубеждение. Второй взгляд-истина, - всегда неожиданный, до жестокости непривычный. При ближайшем рассмотрении единорог оказывается отвратительным чудовищем. Но только он может породить взгляд более чем истинный, свой взгляд, освобождающий образ и от предубеждения и от безличностной объективности. Очень красив этот мотив в повести! Чудовище, освобожденное Королем, превращается в пегаса, и улетает. В конце оно спасет Королю жизнь. Именно оно - личная правда, не чужая, не объективная – своя.

В какой-то момент, наверное, при появлении «огня воды и моста легкого, как перышко», становится ясно, что это – очень старая, извечная история, которая всегда повторяется, но никогда не повторяется в точности, история, которую, тем не менее, так просто узнать – где бы она не преломлялась, в сакральной легенде, в эпической поэме, в повести «Мастер дороги»... Мост из бабочек появляется, как только король говорит, что переправа должна быть, и это «должна» продиктовано чем-то важным, тем, что мы ошибочно называем «законами природы», композиционной правильностью мифа.

Принцу то и дело слышится шелест книжных страниц где-то за пределами небес, в шорохе крыльев мотыльков, там пишут книгу, частью которой он является. Герой осознает себя частью некоего текста, некоего замысла, но этот замысел далек от Матрицы и прочих модных идей об управлении людьми. Заданность судьбы героя продиктована не заговором, замыслом о всеподчинении, но чем-то прямо противоположным, юнгианским. Великим мифом о личной Свободе, рожденном в то время, когда слушатель отождествлял себя с героем и миф имел одну-единственную, бесконечно важную цель – показать человеку, мне, тебе, - героя совершившего свой подвиг и тем самым доказавшего, что каждый и ты, и ты тоже, вполне способен его совершить (возможно именно в знак родства с тобой и со мной, Король и Принц, настоящий и будущий герои повести – ни разу не названы по имени). И начиная свой подвиг всякий герой уже является частью этого мифа, а значит не вправе, да и не способен проиграть: «Некоторые книжники — в той, прошлой моей жизни — называли ее (эту силу) «законом природы». Ложь. Законы можно изменить, судей — обмануть. А здесь… здесь такое не проходит». Персей, Зигфрид, Персеваль – уже одни имена наполняют тело ощущением жизни. Ты дойдешь именно потому, что они дошли, сохранив в веках – для каждого и для тебя одного свои истории. Они дошли, потому, что знали, что вдохновившись их подвигом дойдешь и ты, и что это будет очень важно, пожалуй, важнее всего на свете. Книга, которую пишут о нас, одна и та же и всегда новая. Миф о свободе, миф из которого каждый из нас вышел и в который каждый должен будет вернуться, именно таким, каким стал, без всякого снисхождения.

Очень понравился прием, названия которого, каюсь, не знаю. Когда повествование до этого логичное и последовательное, в момент того самого Подвига на время превращается в декорацию, в сон, создавая тем самым ощущение не просто реальности, но той самой личной реальности, сопричастности. Подвиг Короля снится остальным героям, но он же уже является сакральной легендой об их происхождении, и с плавной незаметностью смены снов, становится эпической поэмой, классической драмой с масками, приключенческим фильмом, пронзает время, ломает хрупкие рамки действия. И чуть-чуть, тоже с плавностью сна, изменяет, покорное времени, своего героя, история «прорастает» сквозь него. Так, в драме с масками, меч превращается в свечу, а корона – в терновый венец, и даже глубоко сказочный момент превращения птиц в людей кажется аллюзией к грехопадению.

Потом сон кончается, но следует еще одна сцена, имеющая мало отношения к реальности. Реальность стала фрагментарной, что-то исчезает, что-то, напротив упрямо повторяется, и красной нитью в этой сцене маячит одна фраза «мы ничего не совершили». Но именно в этой сцене, автор как бы случайно вместо «посмотрел вверх, прямо на принца» пишет «посмотрел вверх, прямо на меня», тем самым отождествив-таки героя, себя, других героев – нас всех в одном бесконечном мифе-сне-драме-жизни. «Мы ничего не совершили» - эта фраза сакральна. Любая сказка, восходящая к этому вот мифу начинается с пути «Туда – не знаю – куда». С пути без объективной цели, цели выраженной в получении героем достаточного опыта для приятия именно той цели, которой он на самом деле желал, ступая на путь – к цели осознать себя: «Мы ничего не совершили – какая тебя выпала уникальная возможность!»

Едва ли кто-то заметит, как рухнут последние колонны и чаши, а вмести с ними – последние устои, потому, что небо лежит уже не на них, но на человеческих плечах. Это происходит каждую эпоху, каждую жизнь. Сначала кто-то говорит «я есть» и небеса, падают на его плечи, и он принимает их с благодарной нежностью, осознавая все и принимая все, он несет на себе легкие небеса. Но однажды нежность превращается в поклонение, знание – в истину, воспоминания – в реликвии. И на них ложится непосильно отяжелевшее, ослепшее, безответное небо. Чаши, освещающие Дороги просят крови, как просит крови все, что умерло, но силится продолжать противоестественную жизнь среди живых. Но это не может длиться долго. Вышедшее из мифа вернется в миф.

Молодые герои – Принц и Рифмач едут, чтобы осознать себя, вырасти из мифа, начать творить новый мир. И начнется новая история – Принц создаст ее, а рифмач запишет, но совсем не так, как пишется летопись, а так как живется жизнь, так, как улетел, оттолкнувшись от озера пегас, освобожденный и от предубеждений, и от холодной истины: «Напиши свою историю, пять своих историй – и чтобы каждая была правдивее истиной правды».

Старшие – Король и Стерх (Стерх приносит самую большую жертву, он сходит с ума, единственный теряет себя, свою личность) едут, чтобы совершить подвиг, понести наказание за все правды ставшие устоями, за ставшие слишком тяжелыми небеса, и вернуться в миф, как сумеют, потеряв рассудок, руки, ноги, приползти на изодранных коленях – это уже не важно, важно дойти, вернуть то, что было взято, но более не способно держать небеса. Всем нам, очень важно в конечном счете дойти, и как бы тяжела не была вина за неготовность менять Устои, как бы жестоко не было справедливое наказание, мы с вами, дорогие, дойдем, непременно дойдем и примем небеса с «устоев», обратно, на свои усталые плечи и, умирая, услышим шелест страниц, где уже стали героями. А если вдруг не услышим, вся история повторится еще раз, специально для нас, для нас одних, и вот тогда…

«С этого, я думаю, все и началось. С того, что снова кто-то когда-то осознал самого себя. Сказал себе «я есть» и стал изменять мир»

Масленица

Я всегда мечтала о Празднике. Я хотела для себя, однажды попробовать на вкус, такого праздника, каким был он когда-то, давно-давно, тогда когда обряд еще был сказкой, а сказка еще была обрядом, и они пересказывали друг друга, мир подпевал им, а люди танцевали под музыку мира и им приятно было касаться друг друга в простом и незамысловатом этом танце. Я знала, что такие праздники есть, потому, что они по сути своей человеческие, до самых корней, а значит – бессмертные. И вот теперь, второй год подряд у меня есть такой праздник. Спасибо, Артём!
Масленица. Рассказывать не буду, не уместно, есть фотографии, а остального не передам, не умею передать хороводы, снежные поля, улыбки и одежды. Если коротко, только в счастливые дни можно искренне, не солгав признаваться в любви Человеку, Людям. Признаюсь. От всей души люблю и благодарю.
Из лирического. Был в 19 веке один сумасшедший ученый, который пытался объяснить все сказки мира через сказку о масленице, простую и древнюю сказку о том, как войско солнечных лучей растапливало ледяную крепость зимы, и наступала весна. И знаете, у него почти получилось.

Сегодня, когда горело чучело, вдруг пошел снег, мелкий и медленный, очень красивый снег. И одновременно с ним, показалось солнце. Так они боролись – на небе предвесенний снег против солнца, на земле человеческий смех и песни, вместе с огнем – против тряпочной, беззащитной зимы. И по язычески верилось, что эти человеческие старенькие песенки - заклинания, помогут солнцу там, наверху, и что снег над нами - последний снег в этом году. Нет, это не так, но от того все происходящее здесь, становилось вдвойне тепло и славно.
А там, в небе, снег и солнце вдруг соединились – и солнце подернуто рябью снега, и снег падает из самого солнца, им освещенный и пропитанный…
После того, как я начала, совершенно случайно, читать произведения Т.Манна, в моей речи все чаще стали появляться слова «человек», «человечность», «человеческий». И пожалуй, это были первые и пока последние книги, действительно с ног на голову перевернувшие многие мои прежние представления. И вот, со временем, понятие человечности, именно в этом, Мановском представлении, стало основополагающим для меня, главным, так сказать смысловым. Не буду возвращаться к «Волшебной горе» и прекрасному человеческому царству, скажу о том новом, что привнес в мое человеческое, очередной роман – «Доктор Фаустус».

* * *
«Но первейшим и решающим моим оправданием, если не перед людьми, так перед богом, было и осталось то, что я любил его – с ужасом и нежностью, с состраданием и беззаветным восторгом, при этом, нимало не заботясь о том, отвечает ли он хоть сколько-нибудь на мою любовь. О нет, он не отвечал на нее».
На первый взгляд эти слова говорят не о человеколюбии, но просто о любви. Я попробую объяснить. Серенус любит своего друга, великого композитора, гения Адриана Леверкюна, всю жизнь, наслаждаясь этой любовью, спокойно ставя ее во главу всей своей жизни, бережно пронося ее сквозь отчаяние войны, с ее помощью принимая и понимая смысл своей судьбы. Эта любовь ничего не требует от своего объекта, ни взаимности, ни приятия, ни понимания, ни даже знания о себе – вообще ничего. Притом, эта нетребовательность – не является жертвенностью, отнюдь. Она проста и естественна. Та самая, человеческая любовь, не отношения, не дружба, но именно любовь, является личным делом человека, точкой его любования миром, точкой его благодарности богу, точкой, в которой зарождается источник смысла жизни. Она имеет отношение не к двум людям, а лишь к одному, к тому, кто любит, и второго в принципе не касается. Любовь к человеку, к другому, по определению другому существу, любовь-любование, любовь человеческая.

* * *
Собственно, о герое. О гении Адриане, продавшем душу, а точнее человеческую ее часть, дьяволу. Адриан делит любовь к чему или кому бы то ни было на животное тепло и заинтересованность. Ни то не другое ему неведомо. Первое, ни разу не коснувшееся его холодного сердца и не менее холодного тела, он с детства высмеивает и презирает. Второе, по мнению Адриана высшее благо и сильнейший из доступных человеку аффектов, не ведом ему, потому, что любая наука, любой предмет, даются юноше с удивительной легкостью, «старанию, усилию понять ни разу не дано было согреть его кровь и чувства».
Суть сделки с дьяволом проста. Адриан обретает второе, отрекаясь от первого. Заинтересованность, сопровождаемая гениальностью, выливается в несколько музыкальных произведений, делающих его имя бессмертным. За счастье быть заинтересованным, постигать и искать – Адриан платит физической болью. За гениальность, освобожденную от тепла, приземленной человечности, Адриан платит отсутствием любви. За бессмертие своего имени – он отдает душу. И это, последнее условие тем страшнее, что будущее проданной души Адриану нарочито, подчеркнуто не раскрывается. Его больной фантазии предоставляется неограниченное право в течение 24 лет представлять, каким будет его ад.
Сквозь всю книгу прозрачной, нежной ниточкой проскальзывает сравнения Адриана с Андерсеновской русалочкой. Она платит физической болью за счастье любить, быть человеком, обрести в конце концов бессмертную душу. Он платит болью за счастье не любить, не быть человеком, и душу потерять. И та и другая истории складываются не так, как должны. Русалочка не допускает в свое сердце эгоизм человеческого мира, и принц предпочитает другую. Адриан же допускает в свое сердце тепло, позволяя юноше, «голубоглазой посредственности», перейти в обращение с собой на дружеское «ты» (при том, это «ты», вряд ли несущее в себе некий подтекст, является кульминацией романа и вызывает в сердце читателя глубокое волнение). И со всей искренностью полюбив племянника, маленького эльфа, сошедшего со страниц книг. Оба возлюбленных платятся за слабость Адриана своими жизнями, а сделка остается в силе. Русалочка душу обрела, Адриан потеряет.
Одни из последних сознательных слов Адриана:
«Я понял, этого быть не должно. Благого и благородного, того, что зовется человеческим, хотя оно благо и благородно. Того, за что боролись люди, во имя чего штурмовали Бастилии и о чем, ликуя, возвещали лучшие умы, этого быть не должно. Оно будет отнято. Я его отниму»
Убив единственных двух людей, которых ему суждено было любить, Адриан отрекается от написания единственного «теплого» произведения, которое породил его гений. Но есть ли это возвращение к верности сделке, окончательное отречение от тепла? Нет, этот отказ не разочарование, а первый, последний и единственный человеческий шаг гения. Он убивает, и не вполне невольно, всех, кто наполняет его сердце теплом, и отказ от тепла – его сознательная жертва – жертва людям. Не богу и не дьяволу, людям.

Никакой надежды на божественное прощение у Адриана нет. Его расчетливый ум слишком холоден для того, чтобы подарить душе искренне раскаяние. Даже самая последняя его речь, кстати, речь к людям, полная страха, выглядит скорее мрачным победоносным восторгом, нежели раскаянием.
И тогда, вот тот самый до глубины поразивший меня момент, право бога прощать, берет на себя человек, старенькая хозяйка дома, комнату в котором снимал Адриан.
Человек, хрупкий, трогательный и всесильный, совершает то, что бессильно совершить все волшебное царство русалочки, бессмертное, в отличие от человека, царство – прощает предателя прощает не просто, но прощает, забирая право прощать у всесильных.

«Много он, бедный человек, говорил о милости Господней, уж не знаю, достанет ее или нет. А вот человеческого понятия, уж это я знаю, всегда, на все достанет!»
Я дочитала книгу, совершенно случайно расставившую по местам многие важные впечатления года моей жизни. Речь не о книге, но начать хочу с нее. Т. Манн, один из любимых моих писателей, околдовывает меня своим умением с помощью длинных, обстоятельно-монотонных, подробных текстов волновать и вызывать такую силу разнообразных впечатлений и чувств, что они начинают сказываться на моем физическом и моральном здоровье. Это я о тех моментах, когда с улыбкой человека, постигнувшего смысл жизни, я дрожащими руками перелистываю страницы, а откуда-то из стен начинает звучать, сотрясая потолок органная музыка, изредка сменяемая тонким голосом флейты. А на страницах книги происходит всего лишь то, что герой просит у женщины карандаш. И вот в этом и заключается вся магия: жизнь героя – обычная, отнюдь не бедная на события жизнь, но не очевидно важные события, переломы и перемены, а этот единственный карандаш наполняет книгу волшебством, руки мои дрожью, а комнату органной музыкой. И сколько я не пытаюсь вспомнить иных страниц, вызвавших во мне хотя бы похожее волнение, они не появляются в памяти, меркнут истории королей, меркнут костры инквизиции, меркнут города земные и инопланетные, меркнут войны людские и эльфийские, меркнут перед одним единственным карандашом.

Так вот, не смея отвечать за вас, хоть полагаю, что в этом от вас не отличаюсь, скажу, что со мной происходит так же. Есть много событий, много опыта, много происшествий призванных и должных изменить и сломать все, но они меркнут перед одним карандашом, перед одним моментом, невероятную, торжественную важность которого никто и никогда не увидит и не узнает. А точнее, именно благодаря карандашу, они обретают смысл.
Алхимия – удачное сравнение, со страниц все той же книги. Несостоявшаяся, недопонятая, волнующая смесь науки и магии. Впечатления и события, обдуманные, раскрашенные и описанные, все же простыми углями лежат передо мной. Размолотые в пыль, разбавленные водой, смешанные с песком и землей, но все еще остающиеся углями. И век за веком безумцы ищут один единственный во всей формуле ненаучный ингредиент, философский камень.
И так, на угли долгих моих размышлений о человеческом, о поисках, о доверии, о послушании, о сотни книжных и вполне реальных героев, падает философским камнем орешек, которым случайным и весьма особенным образом меня угостили в самом начале этого года. И угли превращаются в алмазы, в камни не просто красивые, но и неразрушимые. Орешек, плод поиска столетий, магическое звено совсем не магической формулы. Завершение важного периода моей жизни. Звездная вселенная, огранная музыка и тонкий голосок флейты.
Я давно подозревала, что душевная алхимия мой метод познания, но теперь не сомневаюсь в этом. Есть великие подвижники, которые идут к опыту медленно, поднимаются по ступеням, каждая из которых вытекает из прошлой, повинуясь древней мифической структуре набирания опыта, не чуждой троекратных повторений. Бывают гении, опыт которых приходит озарением, божественным чудом, а настроение волной то поднимает их до небес, то ниспровергает в ад. Мое же средство – та самая алхимия, я собираю угли, я берегу их, я изучаю их, рассматриваю, измучиваю и истираю в пыль. А потом является никому неведомый и ничего не подозревающий орешек, происходит алхимическая реакция, смесь науки и чуда, и новый алмаз сияет в моей руке.
Итак, перед нами подвижник - учитель, гений и… посредственность, так характеризует Манн героя, придумавшего себе алхимию души. Но он, заметно любим автором, и, единственный из трех счастлив, в том числе тем, что искренне любит людей, единственный источник, рождающий философский камень. Любит искренней, простой и рассудочной любовью, тогда как склонный к паранойе учитель пытается их вести, а склонный к шизофрении гений – от них спрятаться.

Tags:

День 8

Не стану в очередной раз цитировать «Маленького принца». Да, конечно, в этот день я буду плакать и, конечно, лишь потому, что мне хорошо. И сладко, и больно. Хорошо, что в этот день моя лекция про сказки, я лучше всего говорю, когда долго не спала и забыла все придуманное заранее. А еще хорошо, что мои игрушки вновь разъедутся в разные страны.

Но вот кончается лекция и наступает момент первого важного прощания. Вновь светящийся клубок впечатлений врезается в глухую тишину и темноту, вновь исчезает мир, и вновь длится, длится это небытие.
Тишина.
И вот там, за окном, за особым, всегда, будто, обледенелым стеклом, и за слезами, конечно сладкими, мелькает и исчезает знакомая машина.
Город весь блестит от дождя, горят фонари, горят разноцветные огни рождественских ярмарок. Разноцветными пятнами движутся по улицам зонты. И снова звон, теперь, на улице, такой сильный, что дрожит земля, и маленькое мое тело дрожит. Шаги. Раз, два, три.
«Так и оборвется это чудо, оборвется просто и легко»

P.S. День 9

Последние минуты перед отъездом. Все просто, все прекрасно. Рука в руке, чуть прохладная рука. Чуть тяжелое дыхание. Закрываю глаза. Я не отдам вас времени. Я не отдам. Я помню вас, до последней морщинки, я всегда буду помнить.
Да ну? А какого цвета глаза – не припомнишь ли? И вот ты снова смеешься надо мной, Ананка, теперь звоном дождя на уже ждущей меня улице. Какой хороший, какой звонкий и радостный твой смех. От него так сладко все, что еще длится, и так осмысленно. Нам не замереть, нам не остановиться. Нам трогательно обнимать то, что исчезает серебристым песком сквозь пальцы.
День 6
15 стран. В разговорах и не только. В Исландии живут тролли. Что за глупости - большие как горы? Это в какой-нибудь Дании, а наши, настоящие исландские тролли чуть поменьше человеческого роста. А в Росси как, понравилось? Писатель из Японии возводит руки к небу. Не то слово. Пять дней ехал по ней на поезде – сказка: засыпаешь – леса, просыпаешься – леса, читаешь – леса. И так пять дней. Вы не любите страшные сказки? Странно, а мы, в Италии считаем, что они помогают детям сжиться с собственными кошмарами. А кроме разговоров – новогоднее печенье из Франции, тропические фрукты, и шампанское, о чудо, из самой Шампани.
Наконец, добралась до лекции по астрономии, на которую хотела попасть не один год. На бледном в светлой комнате экране появляются звезды, восходят и ползут по экрану вверх. Звезды – купол над землей, купол, где замерли созвездия, звездные рисунки, рисунки сказки, рисунки мечты. Драконы, киты, птицы, древние герои и их возлюбленные, остановившиеся в повседневной своей суете. Нет больше суеты. Замерли, светятся счастливым звездным светом. Век за веком, всегда. Где же ты, Ананка? Шучу, конечно, с детства помню, что звездные очертания – всего лишь плод фантазии маленьких, хрупких, сотканных из материи людей. Далекие друг от друга, разбросанные по вселенной, лишь с земли звезды напоминают мифические очертания. И никто и никогда не замирал навечно в звездном куполе. Красивая лекция, а на экране меркнет ночь и наступает утро. Звезд не видно, а выдуманные очертания и не думают терять своей яркости.
Первого января нельзя не совершить хоть маленькую прогулку. Это снова был парк, на сей раз светлый, с подсохшими розами на кустах и противно-гордыми гусями в озере. Кстати, сказка началась именно с озера. Я смотрела на гусей, когда заметила, что на воде загорелся первый, рыжеватый фонарик, второй скользнул и исчез на том берегу, на макушке маленького поезда. Так они и загорались, один за одним, изменяя все вокруг. Дубы светились золотым, ивы – розовым, березы – зеленым. Озерцо превратилось в сказочную поляну фей, а на кустах выросли коконы светящихся, спящих бабочек. Поляны, испещренные фонарями самых разных форм еще и звучали, тихими мелодиями – у каждой своя. Но самым нежным и печальным оказался пасущийся вдалеке, за железной дорогой, табун световых лошадей.

Я восхищаюсь умением немцев не изменять природу своим искусством, но подчеркивать, углублять осмысливать ее красоту. Я не знаю картины более подходящей первому дню нового года, нежели это царство природы и разноцветных фонарей.

День 7
Начался с лекции, стоявшей в моем списке посещений с самого начала. Лекция была посвящена поговорочному проекту моего друга, проекту огромному и кропотливому настолько, что я, со своим железным терпением, представить подобного не могу. А еще, маленький кусочек этого проекта (подробнее на http://proverbaro.net) был со мной на протяжении такого сложного, самого сложного в моей жизни, теперь уже прошлого года в виде поговорочного календаря для записей. В моем случае, для рисунков. Один из самых ценных подарков, которые мне доводилось получать.

А еще у этого дня получился совсем особенный вечер. В кнайпо всегда много поют, много играют, но этот вечер был просто исполнен музыки, музыки поднимавшей с мест, заставлявшей танцевать, как умеешь, без стыда, с кем хочешь, без стыда приглашая. Еще одна славная черта IF, твой, Ананка, подарок, отсутствие стеснения. Где угодно, но не сейчас. Там, в большом мире, где существуют мириады дней, можно ждать и раздумывать, здесь есть всего неделя, неделя, чтобы сказать и сделать все то волшебное, что почти запрещено в обычной жизни, так боящейся всего по-настоящему сильного.
Звучит множество песен, и без всякого стеснения, я знаю, что некоторые из них спеты для меня, именно для меня. Они еще звучат, я еще помню их звуки, голоса. Подожди еще немножко, слышишь? Пусть они звучат.
День 5

Новый год, канун. Вновь этот праздник будет особенным, оттого, что наступит много раз. Сначала для России, потом для Прибалтики и Израиля, потом для Германии, и заодно еще раз для всех. И будет слышен праздничный его полет, время станет осязаемым.
Но пока еще день, дождь кончается и восходит последнее в этом году, особенное, рыжее солнце. «Озарение озарением». Навсегда сгорает все ненужное, глупое, и первыми горят мои смешные рассуждения о вечном в вас, о темном и не постижимом, о душах и сокровенных тайнах. К черту вечное. Я смотрю не туда. Вот вы, ваши руки, слова, морщинки в уголках глаз, ваши вот эти движения, вот эти взгляды, ваше дыхание вот в эту самую секунду, тленное проходящее, ежесекундно исчезающее и от того так трогательно, так просто любимое. «Я понял, что материя состоит исключительно из любви и доброты, материя и обычай дружеского общения – прекрасное человеческое царство». Эти вот хрупкие руки, одержимые этим сегодняшним порывом строили башни до небес, разрушали их в прах. Временное, хрупкое, бесконечно дорогое и уходящее, твое Ананка, твоя добыча – вот что такое человеческое царство. Без высоких материй. «Любовь есть трогательное обнимание того, что обречено тлению», и, обнимая мы создаем, творим, совершаем невозможное и становимся равными богам, которых сами выдумали, создали, в короткий миг горения. Вот: улыбка и морщинки расходятся от уголков глаз, лучами. Печаль и брови изгибаются в немыслимую ассиметричную дугу, усталость и прозрачные капельки пота блестят на щеках. Но лучше всего рассказывают руки. Я вглядываюсь в вас: в хрупкое, изменчивое, я запоминаю, я не отдам, слышишь, Ананка, я не отдам! Напряженное до предела, всевидящее и всезапоминающее, внимание, переливается в тихую нежность, бегут минуты, летит над землей новый год, и вот весь этот сияющий переливающийся клубок из сохраненного и наступающего вдруг врывается в глухую тишину. Теперь ничего нет. Я не помню света, не помню музыки, не помню прикосновений. Только темноту перед закрытыми глазами и вязкую, непроницаемую тишину абсолютного счастья.
Тишина.

Откуда-то издалека, из иного года, из иного мира доносится скрип отрывающегося окна, и приятный свежий холодок охватывает тело, ветер нового года с улицы, твое дыхание и в нем облегчение, свежесть, уличный смех и праздничный колокольный звон.
Дни 2-3
Тема – интернет, славная, всем знакомая и теперь неизбежно важная тема на любой вкус: от серьезного социологического обзора до нежной и спорной философии. Поучиться, подумать, сдать экзамен и получить диплом, поспорить за чашкой кофе и неизбежно в споре прийти к смыслу жизни. А где-то на задворках сознания, совсем не всерьез, маячит мысль, что именно там, в интернете, мы будем цепляться за воспоминания письмами, фотографиями, мгновения через тысячи километров. Раз, два, три.
Много других тем и не совсем тем: звезды, скрипки, зимнее купание и демократия, игрушки, камни, стеклянные бусины. По вечерам много музыки, гитары, гармошки, ложки, голоса. И много-много разговоров услышанных и ненароком подслушанных, я каждый вечер – в кнайпо, и все тайны у стойки мои. А вместе с ними вино, сиропы, кофе и много взбитых сливок.

Слушаю, вглядываюсь в ваши глаза, пытаюсь понять то таинственное, что называют Этосо, то, что нет на земле других таких, что нет на земле острова, где было бы светлее, чем здесь. Когда-то я думала, что ничего не буду любить, как люблю леса, реки, затейливую игру облаков. Но я ошиблась. Теперь у меня есть вы – мое прекрасное человеческое царство. И вот я вглядываюсь в вас, пытаясь понять то, что не предназначено для понимания: ваше непреходящее, вечное, то, что дремлет на дне ваших глаз.

День 4
День большой экскурсии. Рухр (Рур?) регион, с его почти идиллическим сочетанием огромных заводов, труб, газохранилищ и ровных каналов, одновременно и со стариной: соборами, мостовыми, разноцветными домиками; и с природой, ухоженной, приукрашенной человеком: с цветущими кустами, парками теней, поросшими мхом деревьями.
Старая, теперь ставшая музеем шахта – основная цель нашего маленького путешествия – стенами уходила в горизонт, а рыжими трубами упиралась в самое голубое небо. После темного, серого ее брюха, было удивительно хорошо выйти на свежий воздух ее макушки. Освещенные солнцем постройки блестели приятным ржаво рыжеватым светом, похожие на механическую игрушку детей-великанов. Белым пятном выделялся где-то внизу тоже похожий на игрушку каток с крошечными едва различимыми людьми, скользившими по кругу.

А дальше, ярко зеленая трава в дымке сливалась с ярко голубым небом. И звонко свистел ветер и солнечный, и холодный, какой у нас бывает в апреле, свистел с восторгом, с гордостью. И гордость его передавалась мне, гордость за всех людей. Людей, которые строят подобные здания, до самых небес, а после превращают их в музеи, а после разрушают в пыль. Люди. Прекрасное человеческое царство, всесильное. Тем ли вечным, что так старательно ищу в ваших глазах? Звенит ветер, смеется, и в нем вновь различаю твой, Ананка, издревле человеческий смех.
Вечер, последняя цель – газохранилище – тоже почти до небес. Темно и почти невозможно фотографировать, а жаль. И вдруг сквозь объектив вижу другую картину, яркую, четкую. На боку хранилища зажглась синяя полоса, и огоньки побежали к небу и каждый гас, чуть-чуть не добегая.
«Когда любишь, начинаешь слышать шаги Ананки – неотвратимости»
(Титан кентавр Хирон)

Откуда-то издалека теплый, пропитанный дождем ветер приносит не только шаги, но и голос твой, Ананка, и почти робко произносит он другие не менее древние слова: «Пройдет, и это тоже». Все пройдет – вот единственная на свете неотвратимость. Но пока еще и не началось оно, сегодня канун фестиваля, и радостным предчувствием звучат твои притворившиеся ветром шаги. Раз, два, три.

День 0

Дортмунд встречает радугой, в которую первые секунды не верится – раньше за всю жизнь видела ее пару раз, а теперь в зимней, в новогодней Германии, она является мне каждый год, доброй вестницей уже наступающего, теперь неотвратимого счастья. В Дортмунде тепло и мокро. Царит у нас вовсе несуществующее время года, осень-весна, на деревьях и земле – сухая листва, кое-где листья еще золотые с красными прожилками. Трава по-весеннему зеленая, а на кустах новенькие, влажные цветы – желтые и розовые соседствуют с красными и синими, подсыхающими ягодами. Будто радуга не исчезла с неба, а упала, обняв город, раскрасила его в эти нежные, полупрозрачные цвета – и растворилась в нем.

Большой город, строгие соборы, а под ними, стократ более яркие от дождя, светятся рыжими и красными огоньками, новогодние ярмарки. На самом краю города спит послерождественским сном огромный грузовой порт.
За ним парк. Если верить, что подобные большие и старые города, любимое место обитания вампиров, то такие вот парки – наверняка излюбленное место их прогулок. Столетние деревья –платаны, ивы, и дубы, изогнутые неведомой волшебной силой, поднимаются к самым небесам, почти закрывая свет. А стволы их, каменные скамьи, дорожки - поросли светло-зеленым мхом. Озера с черной водой спят, нетронутые ветром, ветер обходит парк – обиталище теней, памяти, волшебства – стороной. Кора деревьев гладкая, как кожа и влажная. Деревья рады гостям, тянут ко мне свои кривые ветки-руки и от этого становится еще более темно и волшебно, скрипят стволы, шуршат под ногами листья.

В самом темном месте парка узенькая тропинка, куда-то наверх. Там ржавые железнодорожные пути и еще больше мха. А тропинка все продолжается, вползает на холм, поднимаюсь – и неожиданный поток солнечного света ударяет мне в глаза, до боли, будто наполняет собою. Когда зрение, наконец, возвращается, вижу перед собой канал, ровный, сияющий. Солнце в нем и над ним, и звонко поет бог весть откуда вернувшийся ветер. Твоими, Ананка, неотвратимыми счастливыми шагами. Раз, два, три.
У дома, в знак искреннего гостеприимства повернув вверх обе ладони, встречает тоже поросшая мхом статуя А. Колпинга, создателя дома. В доме почти тихо, одно окно светится, в одной комнате звучит несколько голосов, шелестят страницы еще не собранных календарей.


День 1

Так бы и сидеть весь день, слушая, как дом потихоньку наполняется жизнью, как заполняются комнаты. Так и смотреть бы, как, прислушиваясь к скрипу двери, сидят первые приехавшие и смотрят в окно, за поворот, откуда каждые полчаса кто-то приходит. И повторяются приветствия, объятия, и каждый ждет кого-то особенного. Прогнать бы тебя, Ананка, да так бы и ждать. Но вновь твои шаги. Звоном колоколов в соборе через улицу. Громко, празднично звонят колокола. А если выйти на улицу, туда, где долгий этот звон ударяется о каменные стены, о мостовую, и, возвращаясь назад, смешивается с новым звоном, нарастает, то всем телом почувствуешь его. Испуганно и восхищенно затрясется маленькое в сравнении с этим огромным звоном, тело.
Наступает вечер, в доме много света, много людей, но все еще звучит за окном звон, все еще прислушиваемся мы к скрипу дверей, еще не все приехали, еще не раз замрет сегодня время в сладком объятии, в секундах замерших, навсегда отнятых нами у седой вечности.

Конец света

С ненаступающим концом света вас, друзья мои. В эту ночь, не освобожденные от вечного плена, титаны не выйдут из Тартара и не отведают яблок Гесперид, не возвратят мир к золотому царству нетронутой природы. Боги под руководством Одина не сойдутся в смертельном бою с великанами, там на северном краю света. В скрытой от глаз людей пещере не проснется король Артур, чтобы прийти на помощь людям и проиграть битву. Нам с вами жить, друзья. Доброй вам ночи!

Latest Month

June 2013
S M T W T F S
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30      

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com