Сказочница

Чтобы исцелиться от времени,
следует вернуться назад и
слиться с началом мира
(Мирча Элиаде)
Однажды человеку захотелось рассказать другому человеку что-то очень важное, но он не сумел подобрать разумных слов и рассказал первую в мире сказку. И с тех пор все самое важное, искреннее и дорогое люди превращали в сказки и рассказывали их друг другу. У каждой философии и религии есть свои сказки. Сказка самый древний и самый стойкий к переменам жанр. Он переживал века и культуры.
Но мне хотелось бы сказать еще об одном. У каждого человека где-то в глубине души живет своя собственная сказка и эта сказка – самая большая правда на свете, может быть единственная.
Сказке во всех ее проявлениях и посвящен сей ЖЖ. Здесь мы с Димой будем публиковать новости всех наших сказочных проектов. А я буду писать обо всех зацепивших меня сказках. Вот и мы.

Никогда не испытывала особенной нежности к самой сказке, но герои ее вдохновляют неизменно, очень одушевленные они, очаровательные.

Правда, мне нравится один рассказ, про Снусмумрика и весеннюю песню. Романтик и странник, Снусмумрик не захотел делиться впечатлениями с маленькой смешной зверушкой, обожавшей его. Он боялся, что рассказанные воспоминания уйдут. А потом, когда понял, что подаренные кому-то еще, они, напротив, обретут смысл, зверушка уже выросла и не пожелала слушать. Теперь у нее было много своих забот. А главное, весь этот рассказ пропитан прозрачным, печально-весенним настроением.

Еще и самое вдохновенное время года. Столько всего нами сделано под серым осенним небом, хочется поделиться. Здесь кратко, на сайте подробнее. Наши работы и впечатления:
Осень, тихая, глубокая, романтическая. Просто осень.

Осень романтическая и загадочная, полная чудес. Волшебный мир: эльфы, феи, вампиры и оборотни приходят на землю. Осеннее волшебство.

Осень и ее самый важный праздник, Самайн-Хэллоуин.

И чуть-чуть личного. Самое дорогое из осенних воспоминаний.

В какой-то момент осень начинает сводить с ума, воспоминания, фантазии и волшебный мир, вышедший на волю, болтает с тобой не боясь быть услышанным. И ты понимаешь – позови дождь и будет дождь, вели листьям кружиться вокруг тебя хороводом, и они не ослушаются, будто правда стерлась грань реальности. Иду по улице и улыбаюсь. Скоро первый снег. Меня окликают две девушки лет по 16: «Чего лыбишься, совсем дура?» Наверно не ко мне. «Опять лыбится, совсем чокнутая». Нет ко мне.
И в самом деле, со мной осень, не будь ее, и эти слова ранили бы очень больно. Меня всегда ранили такие случаи, их было много. А теперь нет. Впервые не виню себя, не считаю, что повела себя глупо. Вспоминаю себя в 16 лет. Тогда тоже казалось, что если кто-то без причины улыбается, значит, он смеется над тобой.
Все хорошо? Да. Ветер резко подул в лицо, отвечая на незаданный вопрос. А через пару шагов погас и вновь зажегся старый фонарь. «И ты здравствуй».

Не знаю, чья это заслуга, Самайна ли, просто ли осени, но мир стал волшебный и каждый октябрь мир становится волшебный. Хочется одиноко шататься по улицам, слушать, смотреть. Желтые листья – осколки луны и под каждым прячется кто-то живой, и что-то шепчет. Будто и правда открылась на время грань миров, волшебного и реального. И волшебный мир выпустил на землю всех тех, кого прятал. И время отступило назад. Именно осенью из каждого услышанного шороха, из каждой знакомой ноты, запаха – рождается воспоминание, давно забытое, но очень важное.
Первое воспоминание в жизни. Осень, уже темно, по улице плывет освещенный изнутри рыжим светом автобус, из неведомого в неведомое, ведь в этом огромном мире все еще неведомо, а автобус я вижу, и он плывет, и светится.
Второе воспоминание. Я бегаю по листве, она желтая и блестит от недавнего дождя, очень радостным, желтым блеском. И мне кажется, что если побежать еще быстрее, то взлетишь, как воробушки. Голова кружится и на секунду кажется, что получилось.

Два первых воспоминания – осень. Потом, падая дождем, плывя в тумане, выходя из-за тонких веток, приходят другие воспоминания. И понимаешь: всмотрись в осень, и уведешь всю свою жизнь, такую как она есть. И это какое-то особенное, ни с чем не сравнимое счастье, почти запретное – Вспомнить все, «Вернуться назад и слиться с началом мира». А чтобы потом мы не сошли с ума, начинается зима и первый снег укрывает память, дарит тишину.

Близится любимый праздник. Врата в веченость, смешение времен, смешние миров и много волшебства - Самайн. Или Хэллоуин, если кому-то так больше нравится. Сделали к празднику игру, простенькую, но я ее люблю. Потому что картинки к ней рисовала в счастливый для себя день. Было грустно, купила бутылку лимонада, детство вспомнить. Он был теплый, взорвался, я облилась с головой. И почему-то так хорошо сделалось, солнце и все руки и лицо в лимонаде...

"Моя специализация - психическое расстройство, которое вы, невежды, называете литературой" (Эрато)

У меня складывается впечатление, что Фаулзу нравится измываться над читателем. Точнее, играть с ним, так, пожалуй, будет культурнее. Думаешь, что эта глава полный бред? Думаешь, писатель сам не понял, о чем пишет? Думаешь, недодумал? Ан нет, он просто поиздевался над тобой, дорогой читатель и этой легкой издевкой помог тебе понять все, что действительно хотел сказать. И вот ты уже на новом уровне и радостно, в голос смеешься над собой. Обычно эти шуточки занимают пару страниц, но в «Мантиссе» в течение первых 185 страниц ты не понимаешь вообще ничего. А потом…
Дорогой читатель, ты не задумывался, где мы? Стена в серую клетку. Серая клетка. А? Ничего не напоминает? Тюрьма? Э, да тебе надо меньше смотреть телевизор. Серое вещество, серые клетки мозга, а? Нет?
Итак, все действие романа «Мантисса» происходит в голове писателя, между ним и его весьма очаровательной музой.
На мой взгляд, уникальность творчества Фаулза состоит в том, что он умеет донести до читателя прекраснейшие философские мысли, не облекая их в сложные слова. Истинное творчество вообще не требует сложных слов. Именно поэтому, у главного (и единственного) героя «Мантиссы» не получается писать романы. Он долго пытался сотворить шедевр то ли модернизма, то ли постмодернизма, он пытался писать о сексе, как об акте раскрепощения, лишенном всякой тайны, сугубо физическом. Он пытался, пока сорвав с петель несуществующую дверь, в его мозг не ввалилась муза Эрато. Воплощение вечной женственности, квинтэссенция женщины. Она ревнует героя к образам которые сама же принимает, ведь он должен любить ее такой, какой она сама себя видит, хоть ей ничего и не стоит стать другой. Только женщина может ревновать кого-то к себе самой, не правда ли? Она может забыть, что за тысячу лет до нашей эры не было фотоаппаратов, может перепутать Гомера с Вергилием, но она помнит лица, помнит души и тела. Помнит то, что волновало ее, избавившись от никчемной для ее правды, шелухи.
Парой мазков Эрато набрасывает своему писателю другой роман, простенький любовный романчик с избитым сюжетом, но, хоть читатель все еще не понял, в чем дело, этот романчик своей нежной красотой и чуть прикрытой сексуальностью нравится намного больше, чем прежние модернистские изыскания. А в них ведь было столько новизны, столько чудных философских мыслей, так в чем же дело?
Почему муза, которой и на свете то не существует, которая болтает про то, как в юности нагая и умащенная оливковым маслом, загорала под греческим солнышком и занималась любовью с сатиром в стольких позах, сколько в алфавите букв и, при том, не помнит, сколько же на самом деле букв в алфавите, оказывается настолько интереснее? На ответ Фаулз намекал и в других своих творениях. Не может быть творчества без жизни, без фантазии, без чувственности. Творчество – сама жизнь и в отрыве от жизни превращается в серую тень, сколько умных мыслей туда не всунь. Наука секса, сколько поз не перепробуй, не принесет наслаждения, пока не наполнится тем самым космическим, неописуемым, что мы называем сексуальностью. Произведение никогда не станет по-настоящему хорошим, пока не наполнится тем самым, космическим, неописуемым, что мы называем фантазией.
Тут-то и становится понятно, что за множеством эротических сцен романа, скрывалось почти что откровение, откровение о том, как стоит и не стоит писать. Отсюда и позы по числу букв алфавита. Без фантазии и чувственности и то и другое равно не может доставить наслаждение.
А почему Эрато выбрала для такого откровения именно этого писателя? Ответ ее - новая мудрая шутка Фаулза. Потому что писатель бездарен и, как не постарается, не сможет обратить ее прекрасные, волшебно-чувственные уроки в слова. Ей ведь вовсе не надо раскрывать свою мудрость всему миру. Для нее литература, что-то вроде сексуального извращения, желания подсмотреть и желания показать. А настоящая литература может быть только там, в комнате с клетчатыми серыми стенами. Как любовь может быть понята только теми двоими, между которыми она происходит.

Раз не судьба мне собраться толком написать что-нибудь про лето, про осень и про себя, выложу маленький репортажик "Других новостей" с участием меня и моих зверушек. Подробнее можно почитать здесь.

Чему бы ни была посвящена та, или иная встреча, какие бы универсальные и всеобщие вопросы на ней не обсуждались, страна в которой она проходит непременно передаст ей свое, совсем особенное настроение. Пусть не все это заметят. Пусть лекции, беседы и даже песни будут звучать там лишь на международном языке эсперанто, пусть туда приедут люди из многих стран, это все равно будет так.
Жара, плацкартный вагон, жидкий чай, шум и разговоры, не утихающие даже ночью, кто-то пытается заснуть, кто-то почему-то плачет и смотрит в окно. А за окном зажглась зеленоватая полоска рассвета – над полуразрушенными деревнями, над высокой травой, над озерами затянутыми в блестящую пленку лунного света. Грустное, светлое. Русское.

Потом был прохладный рассвет в Волховстрое, улыбки радостные лица близких людей, которые давно не видели друг друга и любопытные лица тех, кто на эсперанто встрече в первый раз. Совсем новое настроение, то печальное уходит на второй план. На маленькой базе в лесу только эсперантисты. Под красными соснами и в простеньком кирпичном зданье базы звучат интересные лекции, концерты. Но в первый раз самое интересное, пожалуй, когда, собирая кружок любопытных, те или иные люди рассказывают о себе. Всего полчаса и маленькая особенная чья-то жизнь. Именно эти рассказы раскрашивают едва знакомых людей всеми красками и в следующий раз, обедая с ними за одним столиком, совсем иначе смотришь им в глаза.
В сереньком зданье базы живут вовсе не все, вокруг стоят палатки и даже индейский шалаш с костром внутри. Рядом продаются книги, разные, в разноцветных обложках. Авторы многих из них тоже здесь. А еще поэты, певцы, спортсмены, походники, молодые ребята с вечным их печально-бунтарским настроением. Я тогда поняла, что создает настроение таких вот эсперанто встреч. То, что люди, такие разные, объединенные только языком и, пожалуй, некой отстраненностью от так называемой реальной жизни, жили вместе и каждый день, независимо от настроения, пытались друг другу улыбаться.
Поселили нас быстро и удачно, вкусно покормили. Атмосфера улыбки, такая редкая в другой жизни, согрела и помогла тоже стать легче, улыбаться. Вечером были конкурсы и песни, и закат. А настроение улыбки все не проходило. Мне ужасно нравилось то, что здесь отношение к человеку не формировалось по тому или иному признаку. Люди были интересны друг другу сами по себе. А сами по себе все люди хорошие.
Рядом было озеро, большое, холодное, гладкое. На озере были мостики, некогда, наверное, для чего то нужные, а теперь разрушенные, уходящие в блестящую воду, в никуда. И с этим озером и с этими мостами возвращалось в душу то первое, печальное, светлое. Русское. И настроение эсперанто встречи приняло этот новый оттенок. Оттенок огонька-улыбки, зажженного в маленьком доме, стоящем посреди ночного, звездного, неведомого мира. И когда по вечерам мы все сидели в бардовском кафе, пили вино и горячий чай, слушали песни, смотрели друг другу в глаза, подпевали, засыпали прямо за столом, боясь уйти домой и что-то пропустить, за окнами в сосновом лесу, всегда шел дождь.

Чему бы ни была посвящена та, или иная встреча, какие бы универсальные и всеобщие вопросы на ней не обсуждались, страна в которой она проходит непременно передаст ей свое, совсем особенное настроение. При свете дня, под лучами солнца, русские леса и озера, ничем не отличаются от тысяч других, но как только на землю опускается вечер, леса на другой стороне озер, превращаются в золотые стены, ивы склоняются над водой и о чем-то плачут, закрыв зелеными руками невидимые лица. И сам воздух наполняется этой вечной неизбывной печалью, с детства знакомой каждому, кто родился здесь. Печалью, с которой, не смотря ни на что, никто из нас, не согласился бы расстаться. Печально поскрипывают ели, папоротники застилают землю, укрывая ее тайны. Кажется, вот-вот вылезет из под корня маленький лесной дух. Но он не сыграет с тобой в карты, как английский лепрекон, не расскажет тебе сказку, не загадает загадку, как все другие сказочные существа. Он усядется на пень, поглядит на гаснущий закат, потом посмотрит на тебя испуганными и глубокими, как ночной мир глазами, и как не проси его, ни о чем, никогда тебе не расскажет.
И таким, своеобразным закатом, меняющим мир, делающим мир печальным и самым красивым, стал юбилейный концерт М. Бронштейна в Тихвине. Ехали туда на автобусе, через вечерний лес. Концерт проходил в местном доме культуры – большом старом здании с колоннами. Зал тоже был классическим залом дома культуры: мягкие кресла, высокая сцена и красные бархатные занавески. И как то сразу получилось грустно, из-за атмосферы в зале, из-за занавесок и потертого пианино. Сам юбиляр задал тот же тон, первое же прочитанное стихотворение говорило о жизни его будто бы уже прошедшей, будто бы пришедшей к концу. И после этого все попытки друзей и артистов сделать концерт радостным, навивали все большую печаль. Будто что то действительно кончалось в эту минуту, будто те. кто сегодня не пришли, никогда уже не придут, и о тех, кого сегодня забыли, никогда уже больше не вспомнят. Пара человек ушли из зала. Они, пожалуй, были правы, и стихи и песни юбиляра, они еще услышат, потом, на базе, в кафе. И там уже не будет этой тоски, этих бархатных красных занавесок. Но большинство осталось. Мы почему-то любим эту тоску, любим перечувствовать ее до конца, до слез о чем то своем. К концу глаза юбиляра тоже слезились, и вряд ли это были слезы счастья. А на улице, на площади Тихвина, догорал закат, и серо сиреневая дымка затянула дом культуры, памятник Ленину, ларек с пивом и купала монастыря, оставив им лишь мутные очертания. А над ними, такими до смешного не сочетающимися друг с другом, такими маленькими, светилось огромное, печальное, залитое расплавленным янтарем небо.

К вечеру юбиляр пришел в бардовское кафе, где было уже довольно весело, молча прошел поставил на стол пластмассовую канистру с самогоном, сел. И на минуту в его глазах впервые за вечер блеснуло что-то искреннее, то самое приписанное нами лесному духу выражение глаз испуганное, гордое, самолюбивое, таящее что-то большое, что не возможно рассказать.
Потом все пили и пели, на эсперанто, русском, на смеси эсперанто и русского. И этот день все длился, желая, может быть, что-то понять и все не хотел кончаться. На рассвете юбиляр поднялся. вышел, сел в машину и уехал. Стоило бы удержать его и не пускать за руль в таком состоянии, но никто почему-то не удержал. Просто в такой день как этот, ничего плохого случиться не могло, в такие дни сама печаль бережет нас.

Начинался день, светало, озеро светилось, спали мосты, ведущее в никуда. И вместе с солнцем, медленно возвращалось настроение улыбки.

Дочитала «Волхва» Фаулза. Есть такие книги, которые на пару часов после почтения забирают ощущения времени и пространства, бывают книги, которые невыносимо дочитывать, кажется, будто у тебя отбирают целый мир. Таких книг очень мало.
Итак, «Волхв» начинается, как обычный роман, потом вбирает в себя множество мифов и сказок, превращается в детектив, в мистический роман. В греческой вилле под названием «зал ожидания», героя ждет спектакль обретающий реальность, реальность превращающаяся в спектакль, красивые сказки, истории военных лет, поражающие своей жестокостью, сеанс гипноза, дьявольская месса, пробуждение в руинах древнего города, и все это для того, чтобы на последних трех страницах понять: а ведь книга была о любви. Да – да, именно о ней.
Когда-то давно над миром царили фальшивые запреты, теперь, как мы видим по телевидению и литературе, царит вседозволенность. Еще более фальшивая. И во всем этом проще оказывается, не видеть. Или не жить.
В одном из последних поворотах «волхва», герой натыкается на написанную специально для него сказку. Жил был на свете принц, жил и не верил только в три вещи: в бога, в острова и в принцесс. Однажды он поехал путешествовать и встретил человека, который показал ему острова и принцесс, и назвал себя богом. Принц вернулся к отцу, но тот сказал, что человек был лишь кудесником. И принц вернулся к кудеснику. Тот открыл ему, что в его стране тоже есть и острова и принцессы, но его отец – тоже кудесник скрыл их от него. Долго принц метался меж двух кудесников, пока, наконец, не спросил, а что же останется в мире, когда рассеются чары. Ничего. И тогда принц решил умереть. Но потом он подумал, что острова и принцессы все же прекрасные и стоят того, чтобы жить. И отец сказал ему: теперь вот-вот ты сам станешь кудесником.
Мораль сей басни, я думаю, ясна. В мире, где все лишь чары, быть счастливым можно только поняв, что нет ни правды, ни правил, ни нравственности, есть только мир, мир, который сотворил ты сам.
Но, как я говорила выше, книга рассказывает о любви, и цель всех событий научить героя любить. Но никто не пытается сделать его хорошим, никто не пытается ломать его, или дрессировать, как это обычно принято. Напротив герою дается свобода, такая свобода, которой и не снились правила и нравственность. Окутанный странным, жестоким прекрасным миром древней Греции он проходит сквозь приключения столь извращенные, что коробит даже современного, очень искушенного читателя. Шелковый робот – наложница порою впивающая железное жало в того, кто осмелился овладеть ею, девушка которая дарит герою телесное и душевное тончайшее наслаждение, но оказывающаяся именно тою шелковой наложницей, она же привязанная к столбу, в руках героя плеть… Дальше дьявольская месса, переходящая в сеанс психоанализа, полет на марс и немного порно. И все это для того, чтобы он наконец понял суть одного единственного слова: свобода.
Когда мы верим во что-то, или когда мы верим в отсутствие чего-то – это в сущности одно и то же – чары. И вырваться из того и другого, сорвать с себя – вместе с кожей – тысячу масок, убеждений – это и есть свобода. И тогда остается последнее – научиться улыбаться.
Самое удивительное в том, что все эти извращения, сексуальные и психологические описанные со всей откровенностью, не оставляют в душе грязного следа, а напротив, будто бы очищают. И возникает впечатление, что нам рассказали сказку, милую волшебную сказку. Значит наша нравственность, наша чистота – лишь чары. А настоящая чистота в той самой улыбке, в умении освободиться от себя, от всего, чего ты принимаешь, или не принимаешь. Как стоящий в усадьбе каменный Бог, который просто «пребывает и оправдывает».
В том, что герой встречает в Греции, есть все, кроме одного – фальши.
И именно эта фальшь мешает человеку любить.
«Люди, которые подарили друг-другу любовь не имеют права лгать»
«Подчас любовь – это твоя способность любить, а не заслуга того, кого ты любишь»
И только тогда, когда герой понимает это, он оказывается в силах покинуть Грецию, забыть Волхва, найти единственную девушку, с которой будет счастлив. И… Как ни парадоксально просто жить.
«Завтра познает любовь не любивший ни разу.
И тот, кто уже отлюбил завтра познает любовь»

Странное у меня наступило время. Будто я вдруг, впервые в жизни, превратилась в юную девушку, никогда раньше не чувствовала себя такой. Куда-то ушли все мои тараканы по поводу внешности и я кажусь себе красивой. Смотрю на закат, и солнце путается лучами в волосах, купаюсь в Москве-реке, и смотрю на собственные пальцы, вдруг ставшие прозрачно розовыми, подпрыгиваю в воде и вверх летят искорки - капли, тоже прозрачно розовые, к самому закату летят. На теле первый загар, а тело сильное и гибкое. Хочется бегать, подпрыгивать, задевая лицом влажные ветки. И целоваться хочется :).
Будто – эта весна – первая в моей жизни настоящая. А все прошлые весны, мир просто претворялся, маскировал огромную, бесконечную зиму. Я люблю мир и себя в нем, я верю в счастье и счастлива, и ничего не боюсь. Я счастлива просто самою жизнью, и хочу просто жить. Только долго-долго.
И может, в самом деле, в мире живешь только тогда, когда умеешь забыть, что кто-то когда-то сделал тебе больно? Не знаю. Но я впервые красивая юная девушка, и у меня впервые весна.
Спасибо!

Я люблю вокзалы, люблю поезда. В них создается впечатление этакой романтической бездомности. Особенно, когда едешь в темноте. В городах горят фонари, а за городом совсем темно, деревья превращаются в спящих чудищ, а лес - в волшебный мир. А болота, напротив, будто светятся изнутри. Чуть жутковато, но замечательно.И когда ты едешь в поезде,кажется, что летишь между двух миров, и видишь в окно их оба.

А платформа - будто остров, тоже ни в этом мире, ни в другом.
На картинке выше - увиденный из окна поезда водяной и его болото. А вот другие коротенькие и печальные сказки.

Почти :). Все уже выложили фото на тему, а я еще нет. И это не есть правильно. Только фото я выкладывать не буду, я же сказочница, так что вот моя не вполне здоровая фантазия на эту тему:

Это три цветка из которых растет город. Тот, что слева, технический и индустриальный город: башни, трубы, машины, заводы, и, собственно пожар. Тот, что в центере - волшебный из него растут облака, полная луна, фонари и летящие по ветру зонтики одуванчиков. Третий цветок - живой город, дома, деревья с гнездами, цветы и кошки. И мальчик с девочкой на крыше любуются красивым и чуточкустрашным зрелищем.

Каждый раз в этот праздник особенно понимаю, какое счасте ждать кого-то и знать, что он точно вернется. Вечером позвонит в дверь, будет сидеть с тобой на кухне и ты сможешь держать его за руку. И безумно страшно думать о тех, кто ждал... ждал того же, простого: держать за руку и сидеть на кухне. Ждал, может много лет, может ждет и до сих пор, но никогда больше не дождется...

В продолжение темы об Артуре – кельты. Удивительный легендарный народ, народ, в котором родились три мои самые любимые сказки. Главная из них – сказка о жрице Томбелена. Один воин на спор согласился соблазнить жрицу богини луны, не боясь кары Богов. Он пытался взять девушку силой, но боги хранили ее, воин потерял все силы и упал к ее ногам. Но она не смогла его убить. И семь дней они любили друг друга, а каждую ночь жрица уходила, луна манила ее и сводила с ума. В последнюю ночь она рассказала воину тайну друидов, историю о трех кругах бытия, о том что жизнь за жизнью живя на земле душа ищет свою половину. Вместе они обретают свет и попадают в рай. Жрица и воин нашли друг друга, но нашли не в той жизни.

На следующий день она велела воину уплыть с острова, и он понял, что не имеет сил ослушаться. Он видел ее сквозь туман, даже когда уже не мог видеть и вдруг до него донесся ее изменившийся голос: «Ты смел овладеть мной о сын человеческий, теперь же я буду владеть тобой. Ни в одной из твоих жизней ты не встретишь меня и не обретешь свой свет. Ты будешь успешен богат и силен, но всегда ты, сам того не ведая, будешь искать меня, будешь видеть меня в каплях дождя и в луче луны, тосковать по мне, но никогда больше меня не найдешь. Клянусь, я буду владеть тобой!» На следующий день она умерла. Но, говорят, над морем до сих пор звучат слова этого самого ужасного и красивого на свете проклятия…

Последнее апреля. Это было много-много лет назад, я еще училась в школе, и была маленьким странным ребенком, очень задумчивым. У меня был друг. Мы не были знакомы, просто переписывались письмами страниц по двадцадь. Да, представьте себе, переписывались самыми обычными, бумажными рукописными письмами. И было очень здорово, что у меня есть такой друг, уже взрослый, но такой же странный как я. Итак, много лет назад последнего апреля мне пришло самое любимое письмо, о чем-то совсем уже летнем. Он еще писал, будто ему снился сон, что мы вместе стоим на скале, и он хочет полететь, а я плачу и не пускаю. А он не понимает почему, неужели мне кажется, что он не умеет летать?

Его рисунок.
Потом прошла Пасха, наступило лето. Мне очень хотелось сделать подарок моему незнакомому другу, что-то сделанное своими руками, что-то, что можно послать по почте, маленькое, легкое. Вот тогда–то я и начала плести из бисера. Ведь не спроста же я рассказываю сейчас эту маленькую историю. После множества стандартных крокодильчиков, появился мой первый зверь, дракон Акари. Я три дня таскала его на пальце, потом сложила в коробочку от леденцов, чтобы он не помялся там, на почте, в грузовиках… В тот день мне пришло письмо. Последнее.
Акари живет у меня. Мой бисер и мои сказки – теперь моя жизнь. А сегодня последнее апреля.

Миф о короле Артуре - не то, что бы любимая моя сказка, но самая важная сказка в моей жизни. Однажды в детстве я нашла в шкафу небольшую желтую книжечку, и история о короле и его рыцарях неизвестно зачем искавших прекрасную сказку - Грааль, захватила мое воображение. Особенно конец - когда умирающего Артура забирают на Авалон, где он по сей день спит и ждет, когда миру вновь понадобится его помощь.

В переходный возраст это увлечение стало почти шизофренией, но потом оно утихло, вылилось в бакалаврский диплом. Часто возвращаюсь к этой сказки, ищу в ней что-то новое. Или просто новое объяснение старым мотивам. Вот мой очередной Король Артур.

Скоро будет Пасха. А Пасха – мой любимый праздник.
И почему то всем это яростно не нравится. С одной стороны, верующая часть моих знакомых кричит, что я не правильно одеваюсь и, о, ужас, увлекаюсь языческими, чуть ли не сатанинскими сказками, и пасха – не мой праздник. С другой стороны, не верующая часть моих знакомых обвиняет меня в том, что вера признак косности и фальшивости. Что ж, вы наверное, правы друзья мои, наверное, все правы. Но сегодня, накануне пасхи, я хочу рассказать немного о своей вере.
Итак, вера моя всегда чем-то была похожа на веру Ассоли: просыпаясь с утра она говорила Богу: «Доброе утро», а вечером желала ему доброй ночи. Когда мне было три года, бабушка рассказала мне, что есть Бог и что он очень добрый и всех любит. Я всегда верила бабушке, и сейчас поверила. Потом, я тоже была еще совсем маленькая, у меня поссорились родители, и чтобы не слышать криков я убежала на балкон. Там было уже темно и шел дождь, первый, майский. Мне стало прохладно и очень легко, я вспомнила бабушкину сказку и спросила куда-то во влажную темноту: «Ты ведь Бог?» И в эту самую секунду началась гроза. Я решила, что это означало: «да». С тех пор с Богом стало можно общаться.

Потом у нас на даче реставрировали деревенскую церковь, и мы с бабушкой ходили помогать. Было ранее утро, и мы шли прямиком через поле, высокая трава щекотала голые коленки, а еще можно было рвать цветы и собирать их в огромные разноцветные букеты. Никого не было, кроме нас с бабушкой, цветов и большого голубого неба. В таком же поле рисовал картины дедушка, он был весь седой, очень бородатый и в измазанном краской халате, а больше я ничего о нем не помню. И тогда, в то утро, к моему Богу стянулись воспоминания о тех, кто рядом и тех, кто ушел, стянулось поле, запах травы, стебельки, щекочущие коленки, огромное небо, и маленькие почти живые деревца рябины. Рябина тогда уже начинала краснеть.
Вот, пожалуй, и все. Еще много было, но это уже не так важно. Вот такая у меня вера. Я очень люблю пасху, потому что в ней, такой солнечной и весенней, мне особенно легко вспоминать все это. Тех кто остался, тех кто ушел, тех кто говорит, не умея говорить, огромное небо, рябину, что-то детское и честное. «Доброе утро, Бог!»

Еще одно увлечение, которое пошло не так надежно и периодически возвращается, околдовывая и зазывая идти куда то, не зная зачем: «То была музыка странствия, услышавший ее, оставался с ней навсегда». Вспомнила кельтов и их потрясающие сказки, точнее отрывки, которые дожили до нас, благодаря чьей-то долгой памяти. Ведь кельты никогда ничего не записывали. В частности, вспоминались друиды,барды – настоящие маги, чья сила заключалась в умении находить душу, спрятанную в чьем то теле, создавать ее заново, как говорил великий Талиесин.
А если чуть менее серьезно, то вот Retumanto в образе кельтского друида :)

Вообще-то, я больше не увлекаюсь средневековьем, это увлечение перегорело, когда я взахлеб читала и изучала все о Короле Артуре. Пришли совсем новые образы и эпохи, я разлюбила историю, я полюбила сказки во всей их жутковатой таинственности, и, бессмысленности, пожалуй. Я люблю древние сказки, я люблю сказки в которых дремлет забытый мир, в котором не было еще не добра, ни зла, мир, сотворенный вдохновением богов. Еще я люблю христианские сказки, светлые и совсем уже волшебные, сказки про мир, который "не может быть и должен быть". И все же я когда-то любила средневековье и его сказки. Теперь вотвспомнились, наверное весна. Сплела.

И вот еще, любимая, самая весенняя.

Я однажды была в средневековом замке, как раз в пору увлечения средневековой культурой. Была весна и цвел миндаль, как вишня, только розовый. Помню, в замке жил хранитель музея, говорили, что он уже несколько лет не выходил из своего дома-хранилища всякой древней всячины. Он был похож на привидение, пожилой, длинноволосый, в халате бархатном, наверное тоже древнем. Но суть не в том, каким-то образом, на какой-то дьявольской смеси языков я в своем детском восторге рассказала ему, как удивительно у них в горах в долины спускается туман, как красиво цветут деревья. Потом мы уходили, и я оглянулась. Призрак стоял на пороге. И улыбался. Не знаю, правда ли, что он много лет не был на улице, но на то было похоже. Он еще крикнул, когда я оглянулась: "какое прекрасное солнце сегодня!"... Одно из самых дорогих воспоминаний.